Рафаэль Дамиров 
Курсант: Путь мента

Курсант – 2

«Курсант: Путь мента»: АСТ; Москва; 2023
ISBN 978-5-17-156859-7
Аннотация

Бывший опер Андрей Петров, он же Курсант, попав в 1970-е годы в СССР, наконец устроился в местное УВД и тянет милицейскую лямку, а родной город по-прежнему терроризирует неуловимый убийца молоденьких девушек...

Рафаэль Дамиров
Курсант: Путь мента
Глава 1

Мое тело превратилось в сжатую пружину. Пальцы рефлекторно сжались в кулаки. Хотелось резко развернуться и хрястнуть боковым того, кто с пистолетом. Нет… Слишком опасно. Не чую я расположение противника. Не ощущаю дистанцию.
“Алкаш” работал грамотно, ткнул меня пистолетом, дал почувствовать дуло и теперь держал ствол на некотором расстоянии. Могу промахнуться. Я не чувствовал, где оружие. В паре сантиметров от спины или дальше. Выбить никак не получится.
Все эти приемчики по обезоруживанию даже включены в обязательную программу по служебной подготовке в МВД. Но ерунда это все. Если ты робокоп, можно попробовать выбить пистолет, а так — не стоит. Шанс словить пулю — процентов за девяносто.
Мордоворот вылез из машины и сходу врезал мне под дых. Я согнулся в три погибели, хватал ртом воздух и боролся со спазмом. Вот, с-сука! Больно…
Я не успел среагировать и защититься от удара. Слишком занят был думками о пистолете за спиной. Да и дергаться лишний раз не хотелось. Стрелок сзади сдуру подумать мог не то, а пробоина в спине мне ни к чему. Не хочется шкуру портить. У меня и татушек то нет, а дырок и подавно не надо.
Пока я пытался продышаться, из машины вылезли еще двое. Краем глаза видел, что одеты неброско, свитера и непонятного вида штаны. Кто-то даже в спортивном костюме. Мать твою! Да кто это такие?
Не произнося ни слова, меня скрутили и затолкали на заднее сиденье. Двое громил стиснули меня с боков. Руки впереди стянули куском веревки.
— Поехали, — похлопал по плечу водилу сидящий справа от меня мордоворот.
Тот самый, что меня ударил. Лицо мне его показалось немного знакомым. Такую рожу трудно не запомнить.
С каждой секундой мне становилось все понятнее, к кому в лапы я попал. Конторские так грубо не работают и одеваются совсем по-другому. Если комитетчики захотели бы со мной переговорить, то просто показали бы свои корки. Я бы и так с ними поехал. А тут вылитые бандюганы. Вместо наручников нейлоновый шнур.
— Вы кто такие? — прохрипел я, когда, наконец отдышался и смог нормально говорить.
Но вместо ответа получил удар в живот. В этот раз я был готов. Успел сгруппироваться и подставить локоть. Кулак смазал по моей руке, и удар получился не таким чувствительным, но один хрен — больно.
Прикусил губу. Вот, твари… Лучше помолчу пока. По дороге на голову мне напялили какой-то колючий мешок. Он вонял тухлой рыбой. Мерзкие жесткие волокна щекотали кожу и с чешуей липли к лицу и шее… Я брезгливо отплевывался.
Попал, так попал… И работа в ментовке не спасла. Я уже понял, кто хозяин этих бандерлогов. Весь вопрос в том, куда меня везут. Если закапывать в лес, то дело — труба. Умирать как-то совсем не хочется. Особенно когда восемнадцать годков отроду. Я к смерти никогда не был готов. Хотя иногда был с ней на “ты”.
Но если едем на “казнь”, тогда смысл мне мешок на голову цеплять? Мертвые не болтают и дороги назад не найдут.
Значит, не все потеряно. Скорее всего, меня к боссу везут. А он и будет решать, что с Курсантом делать.
Надо же… И о прозвище моем пронюхали. Облажался товарищ Черненко, не уберег “подопечного”.
Хотя, кто его знает? Может это он меня слил? Все тут не так просто оказалось. Нет черного и белого. А в серых полутонах запутаться можно.
Машина стала покачиваться на кочках. Получается, что съехали с асфальта. Это плохо… Громоздкие туши сдавливали меня с боков. Несет от них потом и одеколоном. Явно не советским “Шипром”.
Сколько прошло? Минут двадцать-тридцать примерно. Волга, судя по звуку, уже въехала на отсыпанную грунтовку. По подкрылкам защелкали камешки. Я запоминал дорогу “на слух”.
Проселочная дорога, получается, облагорожена мелким гравием или щебенкой. Все не так уж и плохо. Это значит, что не в лес меня везут. Скорее всего, направляемся на дачу или в загородный дом. Что, впрочем, в семидесятые было одно и то же.
Еще минут через десять автомобиль сбавил скорость и, неспешно прокатившись несколько метров (очевидно, въехали во двор), остановился.
— Приехали! — возвестил чей-то хриплый, как у Джигурды голос.
Меня выволокли из машины. Даже сквозь грубую мешковину я почувствовал свежий воздух. Не как в городе. Где-то вдалеке заливались собаки. Городского шума не слышно. Все-таки дача получается.
Подхватили под руки и потащили куда-то. О первые ступеньки (крыльца, наверное), споткнулся, но повис на руках, что вцепились в меня мертвой хваткой. Потом уже шагал осторожнее. Ноги поднимал выше и опирался на головорезов побольше. Те не особо этому обрадовались и при каждом удобном случае тыкали меня под ребра локтями.
Ночная прохлада сменилась на комнатное тепло. Сквозь сплетения грубых нитей сочится свет. Мы в помещении. Сопровождающие остановились и отпустили мои связанные впереди руки. Сдернули с головы мешок.
Я очутился в огромном каминном зале с диванами и столиками в каком-то средневековом стиле. На атласном «лежаке» с резной спинкой прямо передо мной развалился Гоша Индия. Едкая ухмылка застыла на заостренном лице. Кожа неестественно серая. Глаза чуть впали. Хреново выглядит катала. Возле него переминается с ноги на ногу кучка головорезов, что приволокли меня.
На Гоше «шерстистый» расписной халат, больше напоминающий одеяние падишаха. В руках бокал с янтарно-коричневой жидкостью. Вискарь или коньяк. Смотрит на меня, как бультерьер перед боем. Глаза кровью налиты, но с хмельком чуть-чуть.
Что же ты, падла, так на меня злишься? У тебя дочь недавно убили, а ты все Курсанта забыть не можешь. И, кстати, откуда он мое прозвище узнал?
— Вот мы и встретились, — процедил Гоша, приглаживая аккуратно выбритые тараканьи усики.
Сам седой, а усики цвета вороньего крыла. Подкрашивает он их что ли?
— И тебе привет. Или как тут вас принято? — хмыкнул я. — Вечер в хату…
Нужно показать, что Курсант не робеет. Если не боится, значит, чувствует за собой правоту. Может, это хоть как-то мне поможет. Хоть немного…
Но такая тактика не прокатила. Гоша кивнул, и ко мне со спины кто-то подступил.
Хрясь! От удара сзади-сбоку в челюсть аж искры из глаз брызнули. Я еле устоял на ногах. Адская боль обожгла лицо. Рот наполнился жидкостью с привкусом железа. Я лихорадочно ощупывал кончиком языка зубы. Вроде целы.
— Громкими словами разбрасываешься, Андрюша. Не по масти, — Гоша в лице не менялся, эмоций ноль.
Будто с памятником говорю. Лишь по голосу можно было понять, что он явно не в духе. Скрипучий и жесткий такой голос. Как ножом по металлу.
— А что мне статус? — сплюнул я кровь. — У нас коммунизм. Все, так сказать, равны…
Гоша опять кивнул своим шавкам, я приготовился к худшему и сгруппировался, но те вышли из комнаты. Мы остались одни.
Тишина. Тихо потрескивал камин, отбрасывая хищные длинные тени. В комнате царил полумрак. Тяжелые портьеры наглухо запечатали окна. Лишь несколько напольных светильников в форме замысловатых свечей, да пламя огня теснили темноту по углам.
Осмотрелся. На стенах картины с полуголыми бабами с наливными формами (как у певицы Лолиты) на фоне дворцовых покоев. Пара статуй в человеческий рост. Тоже полуобнаженные женщины. Из греческой или из, хрен пойми, какой мифологии.
Взгляд невольно задержался на бронзовой треноге, на которой висел каминный набор. Если завладеть кочергой или совком (он даже поудачнее будет — весу в нем больше) можно попытаться вырубить Гошу.
Руки у меня связаны впереди, и махать стальным орудием легко получится. Но камин расположился за Гошиной спиной. Так просто до него добраться — он не даст.
На задохлика бандит совсем не похож, на его левом ухе хрящ надулся, как пельмень. Сломано ухо когда-то было, как у борцов. Наверное, спортом Гоша каким-то в молодости занимался. И сейчас видно, что в форме. Не по статусу и не по возрасту подтянутый, и без намека на мамон.
Со связанными руками мне с ним никак не совладать. Да и за дверью его гориллы притаились. Если шум какой услышат, мигом внутрь ворвутся. Гоша не дурак: раз оставил меня с собой наедине, значит, полностью уверен в своих силах и контролирует ситуацию.
Но я бы на их месте руки мне за спиной связал. Для надежности. Пока руки связаны впереди и дают ложную надежду на спасение, меня постоянно одолевают шальные мысли: “Как прихлопнуть гада и свалить?”
— Не боишься, Курсант? — в лоб выдал Гоша.
— Не боятся только дураки, — спокойно ответил я.
— Верно, — кивнул катала. — На дурака ты не похож. Сам во всем признаешься или мои люди поговорят с тобой? С пристрастием.
— В чем признаться? — лучшая защита, это нападение, — В том, что ты людей обуваешь в подпольном казино? В том, что я выиграл “у тебя” лишнюю сотку и шулера подсадного спалил? Так это ты уже наверняка сто раз компенсировал новой выручкой. Уверен, что казино до сих пор процветает? Ведь так?
Подстриженные брови Гоши поползли на лоб. Он отставил бокал. Потом снова подхватил его. Залпом опустошил (кто ж так коньяк-виски хлебает? Вандал) и злобно прошипел:
— Дурака валяешь? Сучонок! Что мне твоя сотка? Говори, тварь… Это был ты?…
Тонкие губы каталы тряслись. Казалось, он готов был вцепиться зубами мне в горло. Чем же я его так обидел? Что он пошел на похищение человека. Причем работника УВД. Хоть и вольнонаемного.
— Скажи прямо! — мои глаза сузились, — что за шарада? В чем ко мне предъява? В том, что твоих отморозков ни с чем оставил, когда они меня на перо хотели посадить? Так сам виноват. Сам их на меня натравил. Обиделся, что я не сдох? Спасибо товарищам из конторы. Вовремя подоспели. Иначе без трупов бы не обошлось. И не факт, что я первым бы погиб. Хотя, скорее всего погиб бы тоже…
Гоша опешил. Плеснул себе еще напитка. Хлобыстнул. Занюхал пушистым рукавом халата. Кашлянул и снова впился в меня рентгеновским взглядом:
— Я никого к тебе не подсылал… Что несешь?.. Говори! Ты ее убил?!
— Кого? — только сейчас до меня дошло, что Гоше от меня надо.
Твою ж мать! Он думает, что я убил Зину? Вот это расклад… Как он вообще узнал, что мы с ней встречались? Это было всего раз… И какого хрена он чешет, что не подсылал ко мне бандюганов? В ту ночь, если бы у меня на хвосте не сидели конторские, вряд ли бы я выжил.
От этих мыслей в голове совсем все перепуталось. Так… Будем рассуждать логически. По-ментовски. На меня напали во дворе трое. Караулили весь день, хотели пришить. С какого перепугу я взял, что это Гошины подручные? Саныч сказал, что катала на меня обиделся, а ему однокашники-сидельцы об этом шепнули. В казино меня узнал завотделения хирургии Мытько. Крысеныш сдал меня Гоше, а тот решил отомстить? Или и вправду на меня напали не люди Индии?.. Ёперный театр! Тогда кто меня пытался убить?!
— Я не трогал твою дочь, — четко и спокойно проговорил я, будто учитель ребенку. — С чего ты вообще это взял?
— Ты был с ней! — Гоша вдруг на секунду потерял самообладание и взвизгнул. — У меня дома! Мой водитель забрал вас с фабрики, он узнал тебя. Твои фото мелькали в прессе…
Так-с… Получается, нас с Зиной довозил вовсе не таксист? Человек, замаскированный под такси забирал ее. Зачем притворяться таксистом? Чтобы вопросов лишних к комсоргу не было?
Скорее всего, да… С этим понятно. Потом Зина погибла, и водила неожиданно напомнил Гоше о грешках его дочери. Пока та была жива — молчал. Логично…
— Я был у тебя, — кивнул я. — Но я не знал, что Зина твоя дочь. Ни за что бы не подумал. Она была отличным человеком и хорошим комсоргом.
— Заткнись, — прошипел Гоша. — Не называй ее имя своим поганым языком! Мне без разницы, признаешься ты или нет. Но завтра ты сдохнешь… Как паршивый пес!
— С чего ты вообще взял, что я убил Зину? — вновь повторил я.
Гоша хлопнул кулаком по столику. Тот задрожал, а бокал жалобно звякнул.
— Я расскажу, как было дело! — прохрипел он. — Сначала ты слил моих подручных, что занимались разменом валюты. Потом ты пришел ко мне в казино, навел там шороху и взбаламутил клиентов. Многие после этого перестали его посещать. Но тебе показалось этого мало. Ты устроился на фабрику, где работала моя дочь. Втерся к ней в доверие. Пришел ко мне домой… Трахнул ее, с-сука!.. А потом она погибла… Не правда ли очень странное совпадение? Кто ты, бл*ль, такой?! Какого хрена прицепился к моей семье, тварь?!
Тут я совсем офигел. Оказывается, главным злодеем во всей этой Новоульяновской истории был не Гоша Индия, а молодой комсомолец Петров. По отдельности все эти факты можно было считать простым совпадением. Но если сложить в пазл… То получается, что я пытался прищемить хвост Гоше, но не добравшись до него, придушил его дочь. Звучит очень убедительно. Я бы на его месте в этом не сомневался. Но есть одно но… Очень веское. Не знаю, послушает ли меня обезумевший от горя отец. Попробую…
— Ты думаешь, вчерашний школьник может провернуть такое? — начал я издалека. — С валютчиками мне повезло, что остался жив, случайно на них напоролся, но меня они ранили. На фабрику я попал по совету соседки, без разряда и образования особо вариантов не было. И Зину не я выбрал. Скорее, наоборот… А в твоем чертовом казино мой друг проигрался. Твои бандерлоги его на проценты посадили и избить хотели, и мне пришлось вмешаться. Слишком многого ты ждешь от вчерашнего школьника. Такая сложная схема ему не под силу.
— Все так, но ты не простой школьник, — прошипел Гоша. — Ты думаешь, я не знаю кто ты такой?
Я насторожился. Вечер полон удивлений и открытий. Неужели он знает, что я из будущего? Нет. Не может быть…
— И кто же? — спросил я, но такого ответа никак не ожидал.
— Ты сын своего отца. Яблоко от яблони… Ты такой же, как он. Даже хуже. Умеешь притворяться. Казаться слабым. Выжидаешь момент и бьешь первым…
Епрст-э! Я просто охренел от такого поворота… Гоша знал моего отца?! Мать никогда про него не рассказывала. Избегала любых разговоров о нем. Удивительное дело — в доме не было ни одной семейной (а тем более его личной) фотографии.
Я все шкафы перерыл. Ни одного документа, именной квитанции из химчистки или чего-то подобного. И самое интересное — никто из соседей его не вспоминал. А на мои завуалированные вопросы лишь пожимали плечами. Призрак, а не отец. С нами он не жил, и вскоре мне стало на него пофиг. Я успокоился и выкинул его из головы. А, похоже, что зря…
— Я не помню своего отца, — проговорил я, надеясь, что Гоша, что-то прояснит.
Но тот лишь презрительно фыркнул.
— Твоя дочь не единственная жертва… — я смотрел Гоше прямо в глаза, пытаясь до него достучаться. — Сегодня нашли еще одну девушку. Она погибла раньше. Примерно месяц назад. Молодая, стройная. Как Зина. Ее задушили. Тоже в чаще, но не в парке, а в лесополосе на седьмом километре. Сегодня только обнаружили грибники. Тоже скажешь, я ее убил?
— Мне насрать на эту девку! — рявкнул катала.
— А на убийцу? Почерк схожий. Скажи, много на твоей памяти в Новоульяновске было задушено молодых девушек? Просто так… Без сексуального насилия или ограбления? Чувствуешь связь между этими смертями? Она очевидна.
— Три.
— Что три? — я непонимающе уставился на Гошу.
— Если считать Зину, то она третья… — тихо пробормотал Гоша.
— Как третья? — опешил я. — Вторая же?
— Год назад нашли первую, задушена на набережной была.
Вот черт! А я даже и не знал. Хотя откуда я мог знать, ведь здесь меньше полугода нахожусь. Но память реципиента должна была скормить мне эту информацию. Почему Петров об этом не помнил? Странно. Хотя ничего странного. Мальчик он был тихий и домашний, газет не читал, телевизор не смотрел. Мог и не знать. Да в полумиллионном городе убийство — явление не редкое.
В семидесятые убийств, конечно, было поменьше раза в два примерно, точной статистики я не знал. Такая информация сейчас запечатывалась грифом “Секретно”, но убийства случались. И из этого не стремились сделать хайп. Пресса не желтая была, а красная. Цензура четко работала, и СМИ не нагнетали негатив и треш по поводу и без повода, и новости люди смотреть не боялись.
— Про третью жертву не слышал, — сказал я. — А Зину и неизвестную девушку, уверен, убил один и тот же человек.
— Так может, это был ты? — не унимался Индия.
— Какой мотив тогда?
— Не знаю, — замотал головой Гоша. — Гладко кроешь, Курсант. Думаешь, я тебе поверю? Завтра с тобой разберусь. Свою последнюю ночь ты проведешь в подвале. Уведите его!
Гоша крикнул громко, чтобы подручные за стенкой услышали. Дверь распахнулась, и в комнату ввалились два головореза, подхватили меня под связанные руки и куда-то поволокли.

Глава 2

Меня вывели во двор. Мешок больше на голову не одевали. Это плохо. Значит, Гоша определился со своими планами на меня. И они не в мою пользу.
Просторное подворье огорожено высоченным забором из красного кирпича. Внутри все стандартно: беседка, неработающий сейчас фонтанчик, подстриженные кустики с уже пожухлой листвой, отсыпанные дорожки. Дача напоминала генеральскую.
Я вертел головой не из праздного любопытства. Запоминал обстановку и прокручивал в мозгу варианты побега. Если садануть одному ногой в колено (попытаться сустав надломить), второму локтем диафрагму выключить, то можно попробовать дать деру. Но со связанными руками далеко не убежишь. Двухметровый забор никто не отменял. К тому же колено разбить сходу не так просто. Точно и сильно попасть надо.
— Шевелись давай! — чувствительный тычок в спину придал мне ускорение и вывел из размышлений.
Меня подтолкнули к неказистому строению, примыкающему к дому. Кирпичная коробка напоминала вход в бункер. Железная дверь с массивным навесным замком свидетельствовали о том, что подвал иногда использовался, как тюремная камера.
Настроение мое совсем упало. Я надеялся на ветхий погреб, а из такого фиг смоешься. Скрежетнула дверь и меня грубо втолкнули внутрь. Я чуть не споткнулся на ступеньках, что уходили вниз в черноту глубины. Пахнуло сыростью, плесенью и могильным холодом.
Бух! — за мной хлопнула дверь. Лязгнул замок. Я осторожно спустился вниз. Кромешная тьма, как у Тайсона в одном месте. Нужно обследовать “камеру”.
Спустился. Пол по ощущениям твердый — очевидно, залит бетоном. Выставив вперед связанные руки, наткнулся на полки с нагромождением пузатых стеклянных банок. Разносолы, скорее всего. Как и положено в подвале…
Взял одну банку и швырнул на пол. Ноги обдала холодная жижа. Звон осколков в замкнутом помещении показался слишком громким.
Я наклонился и пошарил по полу. Черт! Уколол руку. Палец защипало, порезал-таки. Вот и подходящий осколок. Взял его в руки, ощупал и нашел подходящий острый край.
Изловчившись, стал пилить веревку. Несколько раз царапнул запястье. Надо поаккуратнее, вены близко.
Через несколько минут мучений освободил руки. Есть! С облегчением растер кожу и пошел дальше на разведку.
Чуть не треснулся головой о что-то твердое. Поводил руками впереди себя. Что-то, похожее на стеллаж. Потрогал. Как же плохо быть незрячим.
Рама из железного уголка. Полки дощатые. На полках опять банки. А Гоша запасливый.
Смел одним махом банки. Грохот и звон вновь ударили по ушам. Ноги хлюпали в содержимом разбитых банок. Ощупал стеллаж — рама крепится на железный штырь. Уцепился за него и попробовал расшатать. Прут заскрежетал и немного поддался. Сырая кирпичная кладка стены начала крошиться. Сантиметр за сантиметром штырь двигался.
Пыхтел минут двадцать. Получилось. В руках оказался стальной крюк с острым концом.
На ощупь, распинывая осколки и соленья, поднялся по ступенькам к двери. Между стальным полотном и дверным проемом небольшой зазор. Прикинул примерно, где расположен замок, стал ковырять кирпичную обвязку. Удалось извлечь один кирпич. Потом второй. Выдохся. Сел на холодный бетон и отдышался.
Полночи я крошил кирпичную кладку. Подвал оказался старым и отсыревшим, и кирпич понемногу сдавался. Наконец, удалось добраться до засова. Только бы никто не услышал.
Щель расширилась. Вот и засов с замком. Продел в его проушину штырь. Навалился всем телом. Металл натужно заскрипел, но не поддался. Снова отдышался и даванул со всей дури. Дзинь! Вырвал замок с корнем. Слышно было, как он брякнулся о землю. Есть!
Осторожно приоткрыл дверь. После кромешной тьмы на улице показалось светло. Прохладный ночной воздух приятно наполнил легкие. После затхлого подвала в нем чувствовался вкус надежды и свободы. Но расслабляться рано.
Я стиснул в руках стальной крюк и стал пробираться к забору. Перемахну через кирпичную преграду и смоюсь.
Огромный дом смотрел на меня черными глазницами окон. Свет горел только на крыльце, остальной двор погряз в черноте ночи.
Надеюсь, собак у Гоши нет. Повезло мне, что он не выставил охрану возле подвала. Золотое правило — узника всегда должны охранять, даже если он заперт и пристегнут наручниками к батарее. Но Гоша — катала, а не матерый бандит. Пренебрег правилом. Да и девяностые еще не наступили…
Шаг, второй, третий… Мягкой поступью кота вышел на дорожку и замер — в беседке чернел чей-то силуэт. Неприятный холодок обдал спину. Твою мать! Там явно кто-то сидит…
Я стоял и не шевелился. Вглядывался в черноту, будто надеялся, что силуэт растворится. Почему он не шевелится? Не слышал, как я ковырял дверь подвала? Если полезу через забор, неизвестный явно меня заметит и поднимет тревогу.
Я повертел в руках крюк. Что ж… Придется пойти на крайние меры. Я крался к беседке, как лев к антилопе. Даже дыхание задержал. Сердце стучало слишком громко. Казалось, что его слышно на весь двор. Надеюсь, у добычи нет пистолета…
Шаг, другой… Под ногами предательски скрежетнули камешки. Я вновь замер. Дьявол! Пригляделся. Человек (теперь я отчетливо видел его спину) не шелохнулся. Странно…
Вытер рукавом пот со лба. На улице прохладно, но от напряжения взмок.
Еще несколько шагов получилось сделать бесшумно. Вот уже до неизвестного осталась пара-тройка метров. И тут я узнал его. Спиной ко мне и к открытой стене беседке сидел человек в знакомом ворсистом халате. В одной руке он держал бокал. В другой тлеющую сигарету. Гоша Индия заливал свое горе.
Я перехватил крюк поудобнее целясь острием ему в затылок. У меня будет только один удар. Иначе на крики сбегутся его гориллы. Задержал дыхание и осторожно переставил ногу.
— Ты правда хочешь это сделать? — спокойный голос Гоши пронзил, словно током.
Я вздрогнул и встал, как вкопанный.
— Ты хочешь меня убить? — продолжил он, не оборачиваясь, отхлебнул из бокала и лишь после этого повернулся ко мне.
В его потухшем взгляде читалась смертельная усталость. Лицо, казалось, еще больше осунулось, а черты заострились. Как у мертвеца.
— Ты не оставил мне выбора, — я стискивал пальцами крюк, готовый в любой момент кинуться на него.
Но меня останавливал его спокойный тон и безразличное выражение лица. Что за игру он затеял со мной? Какого хрена не зовет охрану? Получается, он слышал, как я к нему подбираюсь. Пистолета у него не видно.
Гоша наполнил бокал из квадратной бутылки и протянул мне.
— Ты ее хорошо знал? Выпей…
Я подошел ближе, крюк держал наготове, захватив его одной рукой. Вторую протянул и осторожно взял бокал. Гоша снова хлебнул, на этот раз из горла бутылки.
Я поцедил немного напитка, не сводя глаз с противника. Первоклассный вискарь. Даже молодую и непривычную к крепкому алкоголю глотку не обжег. По жилам разлилось приятное тепло.
— Я хорошо знал Зину… — отпил немного еще, косясь на Гошу и следя за каждым его движением.
— Ты правда думаешь, что ее убила та мразь, что и девушку в лесополосе?
— Уверен, — кивнул я. — Три жертвы… Это не может быть совпадением. Возможно, есть еще убитые. Просто трупы еще не обнаружили.
Гоша стиснул бокал и процедил в адрес неизвестного убийцы:
— Закопаю тварь…
Видно, что находился он в беседке давно. На деревянном полу куча окурков. Он сидел и размышлял над моими словами. И до него, наконец, дошло, что я не убийца. Гоша оказался не дурак. Слава богу…
— Серийного убийцу тяжело найти, — я отбросил в сторону крюк.
— Откуда ты знаешь? — ухмыльнулся Гоша. — Ты даже не мент. Хотя… Есть в тебе что-то… От отца.
— Ты знаешь где он сейчас?
— Нет.
Я больше не стал расспрашивать каталу о своем отце, он явно не хотел разговаривать на эту тему. Сейчас ему было совсем не до этого. Он думал, что поймал убийцу дочери и тешил себя скорой местью, но его версия рассыпалась, а впереди маячила неизвестность, душила злоба. Тихая ярость перерастала бессилие и заставляла умирать заживо.
Гоша встал и швырнул на стол ключи от машины:
— За воротами Волга, город в той стороне. Когда доедешь до дома, оставь ключи в бардачке. Водить умеешь?
— Разберемся, — кивнул я.

* * *

Домой добрался уже когда начинало светать. Осторожно открыл квартиру и прокрался в ванную. Мать не заметила мое отсутствие и мирно спала, я последнее время часто задерживался на работе.
Скинул извозюканную в подвальной грязи одежду, сразу замочив ее в тазу, а сам залез в ванну под теплый душ. Болели ребра и челюсть. Но вода привела меня в чувство.
Завтра позвоню Паутову, скажу, что заболел, отлежаться надо. Денек пропущу, отосплюсь и соберусь с мыслями.
Ночка выдалась слишком насыщенной, многое перевернулось в сознании. Загадок стало еще больше. К главному вопросу об убийстве Зины добавился еще один квест. Кто на меня напал тогда во дворе? Гоше незачем было врать. Если это были не его люди, то кто? И где они сейчас? Получается, у меня есть враги, о существовании которых я не знаю? Черт! Мутная какая-то история получается… Но ничего. Разберемся. И не такие клубки распутывать приходилось.
Я вылез из ванны и обтерся махровым полотенцем. Посмотрел в зеркало. На челюсти вздулась синеватая шишка. Других видимых повреждений нет. Как всегда, скажу, что упал.
Зашел на кухню. На газовой плите с невзрачной надписью “Лысьва” стояла еще чуть теплая эмалированная кастрюля. Приоткрыл крышку и вдохнул аромат щей из свежей капусты с запахом укропа. Только сейчас я понял, как дико хочу жрать. Налил большую чашку и, не разогревая, слупил с краюхой черного хлеба. Все… Спать.

* * *

— Разрешите, Аристарх Бенедиктович? — я постучался в кабинет Паутова и, не дожидаясь ответной реакции, вошел.
Спрашивать разрешения войти — было лишь формальностью. Никто никогда из сотрудников не дожидался разрешения.
И Паутов на такие вопросы не отвечал, просто кивал на стул у стены, чтобы посетители прижали зад и начинали “жаловаться” своему начальнику.
Кому-то отпроситься надо, на кого-то следак из-за сроков экспертизы давит, кто-то с операми повздорил, потому что те притащили слишком много терпил и свидетелей на откатку пальцев. Бывало, чтобы отработать один никчемный след пальца, изъятый с места преступления, приходилось дактилоскопировать целую строительную бригаду (причем несколько смен), что работали на стройке, где кирпичи подрезали.
Паутов всех выслушивал и, если надо, разруливал междоусобные терки через звонок начальнику следствия или розыска. Своих в обиду не давал, но кляузы и беспричинный поклеп не поощрял. Не смотрел на ситуацию однобоко. Не так, что все прочие службы челядь, а мы белая кость (хотя на самом деле, зачастую, так и было, мало в УВД людей с высшим образованием, многих вчерашних передовиков комбайнеров и сталеваров направили работать по комсомольской путевке), а вникал в суть, примеривая роль Третейского судьи.
Но я пришел не жаловаться и даже не за советом…
— Выздоровел? — начальник разглядывал меня, ища признаки болезности в моем потрепанном виде.
Вчера, по понятным причинам, пришлось “прогулять” работу. Денек-другой Паутов давал сотрудникам протюлениться и без больничного. Если, конечно, причина уважительная или похмелье после профессионального праздника.
— Да нормально, отлежался маленько, — кивнул я.
— Что с лицом?
Синяк на челюсти я попробовал замазать тональным кремом матери, но шишка предательски выступала, искажая симметрию моего пролетарского контура лица.
— Упал, Аристарх Бенедиктович. В подъезде на ступеньках кто-то банку со сметаной расхвостал. Скользко до жути. Не заметил.
— Сметану белую… И не заметить? — конечно, он мне не поверил, но дальше ковырять не стал.
Перегаром от меня не несло, стало быть в пьяном дебоше не участвовал и в других непотребствах пока замечен не был. Как-никак это мой первый вынужденный прогул, а до этого — доблестная служба длинною в несколько месяцев без единого опоздания.
— Говори, что надо, — Паутов прищурился, отхлебывая чай из граненого стакана в серебристом узорчатом подстаканнике.
— Я хотел узнать, были ли еще подобные убийства девушек путем удушения? Рогова была не первой. Слышал, что кроме той, что в лесополосе нашли, год назад еще труп был.
— Было дело, — кивнул Паутов. — А тебе зачем?
— Ну как же? Если есть связь между преступлениями, значит, можно отследить почерк убийцы, а это может указать на его особенности. Выделить его из общей массы, так сказать. Поможет мотив понять. Что тоже круг подозреваемых сузит.
— О как, — Паутов приспустил очки и вздернул седые брови. — Рассуждаешь, как бывалый опер, когда успел нахвататься?
— Детективы люблю смотреть, “Визит к минотавру” недавно повторяли. Мой любимый многосерийный фильм. Всегда хотел научиться на скрипке играть и преступления расследовать.
— Ровно год назад обнаружили убитую девушку в рощице на набережной. Сережки золотые при ней были. Сексуального насилия нет. Обычная студентка из обычной семьи. Задушена веревкой или чем-то подобным. Преступление так и осталось не раскрытым.
— Но это же серия получается? Вы же понимаете?
— Я да, но не нам с тобой решать, объединять дела или нет. Этим прокуратура занимается. Сам понимаешь, лишний шум ни к чему. Город у нас хоть и немаленький, но тихий и спокойный, как Простоквашино. Смотрел мультик? Новый в этом году только вышел. Так вот, там в одном доме уживаются и пес, и кот, и птичка с мальчиком. А все почему? Не знает пес, что должен гонять кота, а кот не знает, что может сожрать птичку. И всем хорошо…
— Вы хотите сказать, что ради общественного спокойствия прокуратура будет мухлевать с делами и не усмотрит серию?
— Не прокуратура, — Паутов многозначительно ткнул пальцем в потолок. — Такие вопросы через партийцев и Москву решаются. Представляешь, что с городом будет, если объявят, что у нас маньяк завелся? Но после третьей жертвы уголовные дела они, конечно, объединят. Выхода другого нет, но афишировать не будут. Опера не дураки, давно поняли, что один человек орудует, но начальнику розыска сверху уже намекнули, чтобы по отчетам и коллегиям проходили преступления, как единичные. Одно в прошлом году, два в этом. И ты не лезь в это дело.
— Но мы, как криминалисты можем участвовать в разработке версий, — не унимался я.
— Андрей, против системы не попрешь. Тем более слесарю это сделать трудно. Я все понимаю, но будет отмашка сверху, мол, признаем, один убийца, одно уголовное дело — тогда другой разговор. А пока расследуем разные убийства, но принимаем во внимание, что убийца один. Хотя, есть вероятность, конечно, крайне низкая, что преступления не связанные. Но я сам в такое не верю…
— Понял, Аристарх Бенедиктович, разрешите идти?
— Иди, но… Если тебя так волнует это дело, зайди к химикам. Там волокна они исследуют. Что на одежде жертв нашли, которые за волосы приняли поначалу. Потом мне доложишь.
— Есть!

* * *

— Тук-тук! — я открыл дверь химической лаборатории, она же являлась одновременно и кабинетом “братьев-химиков”. Просторное помещение, заставленное столами и шкафами с банками с реактивами. В углу примостился вытяжной шкаф.
Сегодня здесь был лишь один из вечно молодых и вечно пьяных. Второй химик наслаждался отпуском и напивался дома.
Меня встретил сухонький мужичок с грустными, как у мамонтенка, потерявшего маму, глазами. Растрепанные усы напоминали изношенную обувную щетку. Отросшие патлы, уже седеющих волос, смотрелись несуразной копной.
Максим Сергеевич по прозвищу Мензурка скользнул по мне безразличным взглядом и уткнулся снова в окуляры громоздкого микроскопа.
— Здорово, Сергеич, — я протянул руку. — Что грустный такой? — я втянул воздух ноздрями, принюхался: ни запаха свежака, ни запаха перегара, обычно витающего здесь, не почувствовал. — Трезвый что ль?
— Ага, — тот апатично протянул вялую и сухую как вобла ладонь.
Я пожал ее, получив в ответ лишь слабый нажим:
— Случилось что?
— Случилось, — Мензурка вздохнул, оторвался от микроскопа и расправил мятый белый халат, будто его можно расправить. — Язва случилась… Нельзя мне теперь пробы снимать.
— Когда это язва тебя останавливала?
— Неправильно выразился я, Андрюша. Две язвы у меня.
— Это как? — я озадаченно уставился на страдальца, недоумевая, почему он еще не на больничном, с двумя-то язвами (а разве бывает две язвы?).
— А вот так, — всплеснул руками Сергеич. — Одна в желудке, а вторая — жена. К теще съехала, стерва… Сказала, пока не завяжу, не вернется…
— Ну, да… — кивнул я. — Но ты пойми, Сергеич. В размолвке всегда двое виноваты. Жена и теща. А с язвой не шути, возьми больничный, в госпитале полежи.
— А работать кто будет? Выйдет напарник, там посмотрим.
— А ты чего пришел-то? Спирту отлить?

Глава 3

— Ты же знаешь, Сергеич, что за спиртом я не ходок. Лучше скажи мне, что там по волокнам, которые на одежде убитых девушек нашли?
— А вот это самое интересное, — Мензурка многозначительно поводил в воздухе указательным пальцем и выжидающе смотрел на меня.
В подобные моменты он старался быть похожим, как минимум на пророка, хотя больше напоминал одержимого учителя или репетитора.
Я молча смотрел на химика и ждал. Он не выдержал и продолжил:
— Волокна эти оказались из синтетики. Идентичны и на Коробейниковой, убитой в лесополосе, и на Роговой, которую нашли в парке.
— Из чего конкретно они? Смог установить?
— Я же эксперт, а не научно-исследовательский институт текстильной промышленности. При исследовании под микроскопом по спектру установил, что у нас в Союзе такие искусственные волокна не производят.
— Это точно?
— Абсолютно! Ведь у нас синтетики раз-два и обчелся: нейлон, лавсан, кримплен и капрон. Но эти волокна другие…
Я озадаченно почесал затылок. А вот это уже зацепка. Теперь прокурорские дела вынуждены будут объединять. Никуда не денутся.
— Ты заключение кому-нибудь показывал?
— Нет еще заключения, я тебе метеор что ли? Только вчера вечером экспертизу назначили. С утра приступил, можно сказать, что еще все в разгаре.
— Ладно, только в выводе не забудь написать об общности происхождения волокон.
Мензурка скривился:
— Андрюха, ты еще будешь мне говорить, как заключения писать? Не учи ученого. Конечно, напишу. Но только дам совпадение по общим признакам. Конкретно не могу указать, потому что природу волокон так и не выяснил.
— По общим? Это как?
— Ну, вывод будет в вероятной форме, мол, волокна предположительно произошли из одного источника.
— Пойдет, — кивнул я. — Пиши, Сергеич, пиши. И не пей больше. По крайней мере пока заключение не наклепаешь… И язву не вылечишь.
— А тебе что за дело до этого заключения? С утра уже Паутову из трех мест позвонили, спрашивали. И ты еще интересуешься…
— Из каких мест? — сразу насторожился я.
— Из областной управы, из прокуратуры и откуда-то еще. Забыл, из головы вылетело. Тяжелая у меня сегодня голова. Подлечиться бы, но не могу…
— На пенсии полечишься, а сейчас "арбайтен", — улыбнулся я и вышел, ловя напоследок “проклятия” Мензурки, мол, молодой еще, чтобы таким опытным зубрам указывать, где их стойло.
Насчет опыта не спорю. Его как известно портвейном не зальешь, с одной стороны, а вот с другой — пропить враз можно. Мозги атрофируются так, что не только навыки по работе забудешь, а вообще, облик хомо сапиенса потеряешь. Были, знаете ли, прецеденты, что и профессора в синей яме превращались в неандертальцев.
Я снова направился к Паутову. Доложу-ка ему по волокнам и заодно как-то намекну, что неплохо бы их направить в какой-нибудь профильный НИИ на экспертизу. Такой в Москве наверняка имеется. Думаю, мужик он не дурак, сам следователю подскажет такой вариант, но на всякий случай подстраховаться надо. Вдруг здесь не принято исследовать объекты по полной. Не получилось и ладно. Как говорится, не позволила материально-техническая база.
Помню, как в мою прошлую бытность мы в скользких и громких делах до самой Академии Наук доходили. Однажды, случай, вообще вопиющий был. Ребенка нашли новорожденного мертвым в мусорном баке. Роженица, тварь, избавилась. У тысяч женщин тогда образец ДНК отобрали, проверяли на родство. Но без толку, пока в Академию наук не обратились. У них там свои заморочки по исследованию ДНК человека в контексте национальностей и происхождения. Этногенез называется. Так вот, вышел я там на одну профессоршу, что докторскую по этой теме защитила, объяснил ситуацию и договорились мы с ней о помощи нам.
Отправили ДНК младенца туда и получили результат, что мать с вероятностью семьдесят процентов происходит из одной небольшой этнической группы. Не буду говорить, какой. Такие “этносы” массово приезжали в наш город поступать в пединститут. Дело приняло новый оборот, оставалось только проверить всех нерусских студенток. Их оказалось не так много и вскоре мамашу-убийцу мы вычислили.
На обед пошел в нашу столовку. Уже в очереди, задумавшись над серией, задержал очередь и очнулся, когда услышал за спиной язвительный девичий голос:
— Эй, неуклюжий, ты, наконец, проснулся?
Я обернулся. За мной стояла молодая работница канцелярии. В управлении она снискала репутацию стервы и была до сих пор не замужем.
— Девушка, это вы мне? — спросил я, хотя понял уже, что мне.
— А тут больше никто не спит, — скривилась канцелярша.
— Что же у вас настроение такое? Начальник с утра наругал, и вы на людях срываетесь?
— Тоже мне, умник…
— Да, я такой! — и решив поставить точку в этом деле, крикнул на раздачу. — Тетя Клава, дай мне молока с булочкой, да пойду я на печку с дурочкой!
Стоящие в очереди молодые пэпээсники заржали сразу всем табуном. А тетя Клава незлобливо посоветовала девушке:
— Ты не смотри, что парнишка мал еще, он уже медаль нашу имеет и ранение. И вообще — орел!
А так, день прошел рутинно.

* * *

— Андрей, что это за пуговица? — спросила мать, держа в руках маленький золотистый предмет. — Я гладила твои брюки, а там это. Она тебе нужна или выбросить?
— Какая пуговица? — не понял я, спешно натягивая рубашку (на работу уже маленько опаздывал).
Мать протянула руку, на ладони лежала та самая пуговица, что я нашел возле места происшествия в лесополосе. Блин… Хотел же Гале Федоровой ее отдать, чтобы в протокол внесла и оформила изъятие. Но приехал Паутов, отвлек, и из головы вылетело.
Ну и ладно. Скорее всего, находка не имеет отношения к убийству. Не возле трупа же валялась. Но выбрасывать ее пока не буду. Пусть полежит до лучших времен.
Я взял пуговицу с ладони матери и улыбнулся:
— На дороге нашел. Такую красоту выбрасывать жалко…
— Ох, Андрюша, — улыбнулась в ответ мать. — Ты, как сорока. Блестяшки в дом тащишь. С детства всегда был таким. Помню, найдешь на улице пробку металлическую от бутылки или осколок стекла зеленый и в карман скорее. Потом возле песочницы все это добро закапывал, говорил, что это твой клад.
Мать привстала на цыпочки и чмокнула меня в макушку. В последнее время она расцвела. Под глазами исчезли круги, даже морщины немного на лице расправились. Ей больше не приходилось пахать на двух работах. Мой небольшой, но стабильный заработок, как оказалось, вносил ощутимую лепту в семейный бюджет. Даже оставалось еще. Я откладывал по-маленьку. Раньше за собой никогда такого не замечал.
Не мог деньги копить. Как говорится, бабки карман жгли. Спокойнее себя ощущал, когда пустой был. Нет денег — нет проблем. А тут я немного в этом плане поменялся. Либо среда на меня так действует, либо есть некоторое влияние реципиента. Да какая разница? Главное, что из двух людей (Нагорного и Петрова) с кучей недостатков у каждого, получается третий получше.
Мать крутилась перед трельяжем, сегодня она надела новое платье. Такой трельяж был почти в каждой советской квартире. Не знаю, почему они пользовались большой популярностью. Смотреть на себя сразу с трех сторон любили только стиляги и модницы. Еще некоторые девушки делали замысловатые прически, накручивая локоны с помощью такого хитрого зеркала. Большинство же людей никогда не пользовалось преимуществом многомерного устройства.
— Красавица, ты у меня, мам, — сказал я. — Замуж тебе бы… А?
— Ты что? — замахала руками мать. — Разве нам с тобой вдвоем плохо? Не нужен нам никто.
— Нам нет, — хитро прищурился я. — А тебе бы не помешало… Не вечно же я буду здесь жить.
— Вот переедешь, тогда и подумаю.
— Уже выгоняешь? Сколько у меня есть времени?
— Ты, что сынок, живи сколько хочешь!
— Да шучу я, мам… А, ты про жениха-то все-таки подумай… Пока молодая.
— Ой, молодую нашел. Иди уже, на работу опоздаешь…

* * *

Телефонный звонок оторвал меня от домашнего ужина.
— Андрюша, это тебя, — трубку взяла мать.
— Кто там? — удивился я.
Кроме Быкова мне никто не звонил. Но с Тохой мы только что вместе на тренировке были. С чего бы ему опять звонить?
— Не знаю, — пожала плечами мать, протягивая мне трубку. — Не спросила. Не привыкла еще к телефону.
— Алло, — недовольно буркнул (после интенсивной тренировки так хотелось доесть плов из рассыпчатого риса).
— Андрей! — радостно затараторил голос на другом конце провода. — Привет! Совсем потерялся!
— Илья? Ты…
— Ага! Слушай приходи на КВН. Мы в ДК Железнодорожников выступаем. Там четыре команды будет. За полуфинал бьемся.
— Спасибо, а когда?
— Завтра в субботу, начало в четыре. Придешь?
— Постараюсь, — уклончиво ответил я, перебирая в мозгу планы на завтра. Все стандартно: тренировка, после с Быковым по пивку, потом собирались на танцы сходить в уже другой ДК. А то, что-то засиделся я “в девках”. Скоро нимб над головой вырастет на пару с крылышками.
— Никаких "постараюсь", — приказал Трошкин, блин, КВН его определенно поменял, стал раскрепощеннее, и на своем настоять умеет. — Приходи, я тебя бесплатно проведу.
— Да я с другом договорился на завтра встретиться, — сделал последнюю попытку отмазаться.
— И друга бери, обоих проведу. Все, давай, я с автомата звоню. Тут уже очередь за мной, и бабка какая-то клюкой в будку долбит. В пятницу вечером всем приспичило вдруг звонить. До завтра.
— Хорошо приду, пока.
Я повесил трубку и подумал над предложением Ильи. КВН тоже неплохо. И девушки там будут. Тем более, что на танцах они в основном с парой. А тут стайками студентки прилетят. Ладно. Уговорил Трошкин. Чертяка… Заодно и его повидаю. Как он там без “папки”? Судя по голосу нормально…

* * *

С Быковым встретились на троллейбусной остановке. Он все еще сомневался, ехать со мной или нет. Уж очень он привык по субботам пивком баловаться. А тут трезво-культурное мероприятие намечается. Я затолкнул его в «кузнечик», и через пяток остановок мы вылезли возле нужного ДК. Солидное, недавно отгроханное здание, вмещало в себя зрительный зал почти на тысячу мест и кучу вспомогательных помещений, большую часть которых заняли самодеятельные коллективы.
Мы прошли в зал и уселись на боковушки для «бесплатников».
Заиграла знакомая музыка. На сцену вышли парни и девушки и запели:
«В урочный день,
В урочный час
Мы снова рады видеть вас…»
Пока что гимном КВН была эта песня. Потом ее сменит “Мы начинаем КВН”, но это будет позже, в восьмидесятые. Когда игру вновь разрешат транслировать на первом канале.
— Не люблю оперу, — поморщился Быков, глядя на сцену.
— Какая это тебе на хрен опера? — шикнул я на него. — Это начало только, музыкальная заставка, так сказать. Тут нет оперы, тут как в театре, только намного смешнее. И спектакль не один, а несколько и от разных команд. Еще оценки за выступления ставят. В театре был хоть раз?
— А как же, — важно кивнул Антон. — Давно правда, в детском саду еще. Нас в театр на сказку водили. Два раза…
— Я смотрю ты театрал еще тот, так что заткнись и смотри, а то люди уже косятся…
На сцене как раз выступала команда фабрики музыкальных инструментов. Назвали они себя незамысловато. Ведущий, похожий на Маслякова (а может, это он и был) объявил: “На сцене команда КВН «Мясорубка юмора». КВН-щики выскочили на сцену с девизом: «Маш, марш делать фарш!»
Простенькие, но ламповые шутки из моего детства, без политики и похабщины умиляли. Сидел и наслаждался представлением.
Быков тоже был в восторге. Хлопал своими лапищами громче всех. Мне даже чуть-чуть отодвинуться от него пришлось. Чтобы дать волю его эмоциям.
Трошкин не был звездой и в основном светился на вторых ролях. В этом сияющем человеке уже трудно было узнать того затюканного клерка, который раньше не мог при разговоре даже смотреть в глаза. Интересно. Как у него со Зверевой? Есть подвижки? Кстати, надо не забыть спросить…
В итоге победила команда мединститута, большую часть которой составляли девушки. Выступали они в белых, укороченных до линии приличия халатиках, сразу вскружив головы жюри, в состав которого входили в основном пузатые солидные мужчины и заслуженные деятели культуры и искусства нашего города.
После представления Трошкин сам отловил нас в холле:
— Куда собрались? Давайте к нам, посидим немного…
— Куда это к вам? — поинтересовался Быков.
— Мы в гримерке собираемся отметить! Победу!
— Трошкин! — удивился я. — Так вы же продули!
— Я же не говорил, что нашу победу, — загадочно улыбнулся Илья. — Там несколько команд будут. И медички…
— Э-э-э… Какие медички? — приятно удивился я. — Ты же за Зверевой ухаживаешь?
— Одно другому не мешает, — подмигнул Трошкин. — Пошли…
— Наш человек! — Одобрительно хмыкнул Быков.
Илюша потянул меня за рукав. Вот пострел… Взрастил я “монстра”! Мы петляли какими-то ”катакомбами” и очутились в корпусе с коридором и множеством комнат. Из-за двери одной из них доносились заразительный смех и веселые голоса.
Трошкин дернул ручку, пропуская нас внутрь. Гримерка представляла собой огромную комнату со столиками и неказистыми зеркалами на них. Типа мини-трюмо. Повсюду одежные вешалки-треноги, какие-то ящики (очевидно, помещение еще использовалось, как склад), расшатанные стулья.
Разношерстный народ, преимущественно возраста от Лермонтова до Пушкина скучковался вокруг импровизированного стола, который соорудили, сдвинув несколько ящиков. Из угощений там были пирожки, купленные в местном буфете, сырки “Дружба” и деликатес: батон «Докторской», порезанный на дольки. Водки оказалось гораздо больше, чем закуски: отдыхали по-студенчески.
— Кто-то, стоя вещал очередной тост, блеснув остроумием, выдав фразу из “Кавказской пленницы”: “Так выпьем же за то, чтобы каждый из нас, как бы высоко он ни летал, никогда не отрывался бы от коллектива!”
Далее последовали аплодисменты тостующему, которые перекрыли задорный звон граненых стаканов. Из них пили и водку, и вино. Универсальная посудина, лучшее изобретение Советского Союза.
— Садитесь, — улыбаясь, Трошкин пододвинул к “столу” очередной ящик.
Мы с Быковым еле вместились. Нам тут же налили штрафную. Двойную дозу из прозрачной бутылки с красной этикеткой: “Столичная”.
— Знакомить вас со всеми не буду, — сказал Трошкин, все равно не запомните, да и я большинство присутствующих не знаю.
Следующий тост был за победителей сегодняшней игры. После него медичкам неистово хлопали, особенно старалась команда литейщиков из политеха. Они уже оккупировали белохалатниц, протиснулись к ним поближе и не забывали вовремя подливать им вина.
Шутки и смех не прекращались ни на секунду. Давно не был я на таких посиделках. Со студенчества, наверное, и не был…
Были и песни. Куда же без них… Молодой врач, а может быть интерн, на вид нет еще и тридцати, кстати единственный мужчина в команде мединститута, взял гитару. Подкрутил колки, настроил и провел по струнам.
Разговоры вмиг прекратились. Все с интересом уставились на гитариста со смешными, не по возрасту густыми черными усами. Несмотря на моложавость, на его макушке уже обозначились залысины. Лицо мне его показалось знакомым.
Врач запел. Песня про казака показалась до боли знакомой и брала за душу… И голос с хрипотцой. И тембр знаком…
— Кто это? — спросил я Трошкина.
— Это в мединститут приехал врач из Ленинграда. Или что-то ведет у них или по обмену опытом, я так и не понял. Прибился он временно к их команде КВН, пока здесь в командировке. А что?
— Да голос его мне знаком, будто где-то я его раньше слышал.
— Не-е, — замотал головой Трошкин. — Не мог ты его раньше слышать, он приезжий и здесь недавно. И фамилия у него такая странная. Забыл… Э-э… Помню только, что на “бум “ кончается.
— Розенбаум?
— Ага, точно! А ты откуда знаешь? — уставился на меня Трошкин.
— Угадал просто, — пожал я плечами. — Слушай песню пока бесплатно. Уверен, что в будущем, люди будут деньги платить, чтобы попасть на его концерт.
— Ну ты фантазер, — улыбнулся Трошкин. — Да среди КВН-щиков каждый второй на гитаре брякает. Если бы каждый становился знаменитым, слушателей бы на всех не хватило…

* * *

Утренний луч настойчиво пробивался через веко. Я с неохотой и огромным трудом разлепил глаза. После вчерашнего во рту традиционно напакостили домашние питомцы. И такое ощущение, что еще и крупнорогатый скот прошелся.
Незнакомый потолок хитро улыбался мне посеревшими разводами известки. Дико иссушённое небо требовало воды. Ухо определило, что рядом кто-то сопит. Повернув голову, пожалел, что сделал это необдуманно резко. По вискам ударил молот Тора. Вот черт… Хорошо вчера посидели…
Рядом на пружинной кровати вплотную ко мне привалилась спящая девушка. Белокурые волосы раскиданы по подушке. Довольно милое личико, и не думает просыпаться.
Откинув одеяло, осмотрел себя. Так и думал. Сбросил пар, только не помню ни хрена. Напряг мозг. Вспомнил, как вчера пошли с Быковым в гости к КВН-щицам. Как лезли по водосточной трубе на второй этаж общаги, минуя вахту. Как забурились в какую-то комнату, где продолжили отмечать победу. А дальше сразу утро. Блин. А самого интересного и не помню, считай, что и не было! Бля…
С другой стороны, если сегодня стыдно за вчерашний вечер, значит, праздник удался. Я потихоньку встал и, не делая резких движений, собрал раскиданную по полу одежду, оделся.
Пора валить. Мать, наверное, волнуется. Хорошо сынок на КВН сходил. Интересно, где Быков? Ведь кроме меня и девушки в комнате никого нет. Еще две кровати пустовали.
Выйдя в коридор, я с деловым видом пошлепал вниз. Главное, мимо вахты проскользнуть и на коменданта не напороться.
На первом этаже за стеклом сидела бабулька. Вертела головой, как сова на охоте. Мои надежды, что вахтерша будет дремать (в фильмах всегда так показывают) не оправдались. Не учли в фильмах, что люди в возрасте в принципе мало спят, даже в собственной постели, не говоря уже на посту.
— Вы откуда, молодой человек? — бабулька сделала стойку и готовилась перехватить лазутчика.
— Горгаз, проверка узлов! — деловито кивнул и прошел мимо.
Старушка расстроенно кивнула в ответ, утро прошло впустую — ни одного нарушителя! Удрученно села на стул, и только потом до нее дошло, что газопровода в общежитии нет!

Глава 4

Спокойная жизнь криминалистического отдела в это прекрасное утро нарушилась громогласными возмущениями неизвестного посетителя.
Глянув из лаборатории, я увидел, как участковый Осинкин махал руками, словно ветряная мельница, и с жаром что-то рассказывал кивающему рядом Паутову:
— А где я их возьму, Бенедиктыч! У меня на участке много кто самогон гонит, но продают единицы! А начальство трясет за сбыт! Вынь блин, да положь! А как я сбыт оформлю, если они только своим алкашикам продают? Подсылал раньше подставных, да только теперь дурных нема! Не продадут им больше. А меня Губарев трясет, чтобы два сбыта самогона в этом месяце сделал. Что за палочная система, Бенедиктыч? Не было же такого в милиции раньше…
— А я тебе говорил, Петя, — назидательно поучал Паутов. — Ко мне надо было устраиваться. В эксперты…
— И что бы я здесь делал? — всплеснул руками раскрасневшийся Осинкин. — Пальчики катал, да чай тебе заваривал? Я ж бригадир бывший. С людьми люблю работать. На свежем воздухе… Не мое это, как крыса в лаборатории сидеть и на улицу нос не казать. Извини, Аристарх, но по участку бродить мне милее.
— Вот и броди, — усмехнулся Паутов, — а по кварталу выговор схлопочешь за отсутствие работы по пресечению самогоноварения.
— Злорадствуешь, да? А еще товарищ называется. Я ж к тебе за советом пришел. Подскажи, как самогонщиков прищучить?
— А я откуда знаю? — удивился Паутов. — Я эксперт.
— Во-о… — Осинкин многозначительно поднял указательный палец вверх. — Как говорил кто-то из классиков: “Эксперт — это звучит гордо”… К вам же все УВД бегает советоваться. Сколько раз слышал, когда кто-то в тупик заходит, ему говорят: “Спроси у экспертов”.
— Мне, конечно, приятно слышать, что служба наша в таком почете, но в проверочных закупках я не силен.
— Ладно, — удрученно махнул рукой Осин и протянул опечатанную бутылку. — Возьми на исследование жидкость…
— Ну, вот, — Паутов взял бутылку и повертел в руках. — А говоришь, проблемы с изъятием.
— Конечно, проблемы, — понизил голос Осинкин. — Это мой самогон. Жена делала.
— Как твой? — Паутов тряхнул головой так, что очки чуть с носа не сползли.
Он вовремя их подхватил и водрузил на законное место.
— А так. Приходится вертеться, — вздохнул Осинкин, промакивая лоб носовым платком. — Оформлю, как добровольную выдачу на какого-нибудь алкаша. Все ж какой-никакой результат. Не сбыт, конечно, но дышать пока смогу.
Паутов хотел что-то сказать, но Осинкин увидел меня и воскликнул:
— О! Андрюха! Иди сюда!
— Здравствуй, дядь Петь, — я подошел к ним. — Что расшумелся?
— Придумал! — хлопнул себя по лбу Осинкин. — Бенедиктыч, одолжи мне Курсанта.
— Зачем это? — Паутов напрягся.
— Он молодой, и рожей, пардон, лицом на сотрудника пока не тянет, закуп будет делать.
— Ну так-то на алкаша я тоже не очень похож, — вмешался я.
— Да хрен с алкашом, — прервал меня Осинкин. — Молодежь тоже иногда покупает. Им в магазине водку не продают. А Петров как раз на старшеклассника похож. Вот только рубашку надо попроще надеть. А то, какой-то ты, Андрюха солидный смотришься. Настоящий эксперт. Есть что пообтрепаннее?
— Найдем, — кивнул я.
— Вообще-то, — скривился Паутов. — Я своего согласия не давал.
— Ну ты, что? Бенедиктыч? Товарищу не поможешь? — жалобно протянул участковый. — С меня рыбалка. Поехали в субботу на зорьку. Место одно знаю, там лещей руками ловить можно.
— Не сезон уже для лещей-то, — недоверчиво возразил мой начальник.
— Там всегда сезон. На прошлых выходных во-о-т такого вытащил.
— Врешь ведь?
— Тещей клянусь, Бенедиктыч! Такого поросенка подсек, что еле выудил. Чуть лодку мне не опрокинул.
— Ладно, сказочник, — Паутов снисходительно скривился. — Забирай Курсанта в свое распоряжение на день. Если он, конечно, не против.
Я, естественно, был не против, кабинетно-лабораторная работа уже начинала приедаться. Вроде, хорошо, тепло и мухи не кусают. Но я с Осинкиным согласен. Тоже с людьми привык общаться. И ножками работу делать, а не задницу об стул просиживать.
— Конечно, согласен, — кивнул я. — Тем более дядя Петя мой участковый. Как же не помочь своему участковому?
— Спасибо, Петров! — Осинкин схватил обеими руками мою ладонь и потряс.
Мол, ух! Держитесь самогонщики… Курсант в деле!

* * *

Тук, тук, тук! — побарабанил я по двери, обшитой потрескавшимся дерматином.
В подъезде пахло прогорклым табачным дымом и кошачьей мочой. А может, вовсе не кошачьей. Видно, что подъезд часто посещали маргинальные элементы. Похож на “проходной притон”.
За хлипкой дверью раздались шаркающие шаги. Светлое пятнышко глазка потемнело. Ага… Злодей смотрит на гостя… Продавать ему самогон, или нет. На этаж ниже притаился участковый Осинкин. Дядя Петя напялил спортивный костюм. Когда-то, наверное, он был ему впору, но теперь его арбузный живот плохо вписывался в олимпийку. Растягивал ее в районе талии до диаметра фляги. Смотрелось очень эпично, хоть и не по-спортивному. Рядом с Осинкиным притаились два внештатника, которых дядя Петя сразу взял в качестве карманных понятых. Удобно, когда свои понятые всегда под рукой. Мужики взрослые, но в глазах огонек горит, будто не самогонщика пошли ловить, а самого Горбатого… Ну или сразу всю банду Черных кошек.
— Кто там? — проскрипел за дверью старушечий голос.
Ё-моё… Злодей оказался бабулькой. Надеюсь, похожей на бабу ягу.
Ну, Осинкин, ну паразит! Почему сразу не предупредил? В мою бытность за самогоноварение ответственности не было, поэтому в моем представлении самогонщик виделся здоровенным Моргуновым в папахе и с усами Гитлера. А тут бабушка… Тьфу, ты блин… Но отступать поздно, “маховик системы закрутился”. Назад пути нет. Понятые расстроятся, если без добычи вернутся. Что они потом на заводе рассказывать в курилке будут?
— Мать, — голосом уставшего путника проговорил я. — Открой дверь, я по делу.
— По какому делу? — невидимый глаз продолжал меня разглядывать в линзованную дырку.
Я даже, как бы случайно отошел назад и встал под лампу, чтобы меня лучше было видно. Что не злодей, не маньяк и не дай бог — не мент…
Я с заговорщическим видом достал из-за пазухи пустой “шкалик” и повертел им перед глазком, на морду накинул просящее выражение.
Щелк! — замок открылся и дверь распахнулась. Чуть сгорбленная бабушка с седой копной волос, собранной в узел, внимательно осмотрела меня выцветшими глазами. Морщины на лбу подозрительно на меня хмурились.
— Заходи! — “предпринимательница” впустила меня внутрь. — Откуда узнал про меня?
— Так Петрович проболтался, — выдал я.
— Какой Петрович? — насторожилась бабка.
Я хлопнул себя по лбу. 
— Да не Петрович, это брат у него Петрович, путаю их все время, Василич, — я перебрал на мой взгляд самые распространенные отчества.
— А-а-а… — закивала бабуля, уже расслабившись. — Вот паскуда, говорила же ему, не веди новеньких. Я, молодой человек, только своим продаю, сам понимаешь, время сейчас такое. А мне внука тянуть надо.
— Внука? — удивился я. — А родители его что?
Квартирка выглядела убогой, но чистенькой. Обои двадцатилетней давности местами затерлись до штукатурки. Крашеный пол облупился. На побеленном потолке вместо люстры болталась одинокая лампочка на заляпанном известкой черном проводе.
В коридор выскочил малец лет пяти-шести в черных трусах и белой майке. Увидев меня, он обрадовался, будто встретил детсадовского друга:
— Дядь, а дядь, дай рупь!
— Уйди Андрюша, — шикнула на него бабушка. — не лезь к человеку.
Сердце екнуло. Он мне напомнил меня самого. Такой же босой на холодном полу. Только я в детдоме, а он здесь. Еще и тезка…
— А держи, — я пошарил по карманам и вытащил измятую купюру с единичкой, и протянул мальчику.
Тот ловко подскочил и цапнул ее, как коршун куренка:
— Спасибо, дядь!
Андрюшка скрылся в комнате.
— Ой, неудобно как-то, — запричитала бабуля. — Зачем ты деньги ему дал? У меня нечем тебе вернуть.
— Да не надо ничего, — махнул я рукой. — Для тезки не жалко.
— Погоди, — бабуля уперла в бока руки. — Я тебе самогона бесплатно налью…
— Спасибо, — замотал я головой, — Мне пора. Что-то перехотелось мне.
— Как так? А чего приходил-то?
— Да для бати купить хотел, а сейчас подумал, обойдется старый хрыч. Пусть трезвеет. Уже мамку своими запоями всю извел. Вот пусть лучше сдохнет с похмелья, не принесу я ему самогона.
— Ну и правильно, — одобрительно закивала самогонщица. — Помереть — не помрет, а впредь наука будет. Сколько мужиков эта отрава сгубила…
— Так, а вы, что тогда торгуете?
— А кто оглоеда кормить будет? Отец ветер в поле, мамы — доченьки моей, уж год как нету…
— Сочувствую, а что случилось?
— Да ты проходи сынок, чай будешь? С баранками. Варенье малиновое сама варила. Ягода правда с рынка…
— Спасибо, не откажусь.
Я разулся и прошел в зал. Простенькая комната без югославской стенки и без телевизора смотрелась непривычно пусто. Посередине стоял огромный круглый стол довоенных времен. Его потертая поверхность выдавала благородство древесной породы, из которой он был изготовлен. Гордость хозяйки.
На столе расстелена плетеная кружевная паутинка из белых ниток, лежит отрывной, уже изрядно похудевший календарь.
Хозяйка скоро собрала на стол нехитрое угощение. Я дул на фарфоровую кружку и надкусывал баранку. Не знаю, что заставило меня согласиться на гостеприимство, ведь изначально я пришел за другим. Может мне не хватало этого самого гостеприимства в прошлой жизни? Потом люди станут другие. Никто никогда не предложит незнакомцу чаю. Это даже станет немного опасным. Тучи мошенников будут ходить по квартирам, представляясь собесом и облапошивать доверчивых пенсионеров, что еще не успели отвыкнуть от радушия Совка. А пока все замечательно. Из мошенников только цыгане и Гоша Индия.
— А что с дочкой вашей случилось? — спросил я хозяйку.
— Убили ее… — старушка смахнула слезу.
— Как убили? — я отставил кружку. — Кто?
— Так не нашли ведь! Умница Верочка у меня была. Закончила пединститут с отличием. Учительницей работала, нашли ее в кустах на набережной задушенной.
Жеваный компот! Так это же та, что год назад… Про которую Гоша рассказывал. И Паутов потом. Я заинтересовался.
— Сочувствую, извиняюсь, как вас по имени-отчеству? Меня Андрей зовут, как внука вашего.
— Бабой Людой кличут, — хозяйка шмыгнула носом и провела платком по глазам.
— Баба Люда, а у Веры были враги? Недоброжелатели?
— А тебе зачем?
— Так у меня отец в милиции работает, — сообразил сходу я. — Его попрошу, может разберется…
— Да разбирались уж… — махнула рукой бабуля. — Только без толку. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Рассказала я им все, только про полюбовника Вериного не рассказала.
— Почему? Это же важно.
— Да он человек хороший, интеллигентный. Незачем ему по допросам шастать.
— Баба Люда, миленькая, что же ты им про него не рассказала? Это же очень важно.
— Нельзя было, — вздохнула старушка. — Женат он был. Позор терпеть от соседей, что дочка моя с женатым спуталась. Утаила я. Любовь у них была… И так разведенная, Андрюшка еще от первого брака. В студенчестве замуж выскочила слишком рано, года не прожили.
— А как звать-то его, помните? — с надеждой спросил я.
— Так я имени и не знала. Вера ничего про него особо не рассказывала. Просто говорила, что человек уважаемый, образованный, что познакомит нас, когда он жену бросит и все по-людски будет. Я ворчала на нее, мол, что за тайны такие? Где это видано втихушку любовь плести? Как людям в глаза смотреть? А она говорила, что ей все равно на окружающих, что главное мое понимание и любовь ее ухажера. Права была дочка. Умница она у меня была… Не уберегла кровиночку.
Хозяйка опять завсхлипывала.
— Я так понимаю, жену он не бросил?
— Не знаю, сынок. Верочки не стало, и я теперь ничего не знаю. Не бросил, наверное. Рассказала бы мне дочка… А может, не успела просто.
— А как же вы избранника ее не видели, он что на похороны даже не пришел?
— А кто его знает, может и приходил, только на нем не написано было. Столько народу собралось, как в приходе на пасху. Любили все Верочку, уважали. Проводить пришли от мала до велика. Я там только нескольких человек узнала… Остальные все незнакомые. А ты точно не из милиции? — бабуля опять глянула на меня с подозрением. — А то давеча приходили двое, пытались самогон купить. Но я-то давно здесь живу. Каждого в лицо знаю. Друзья это были участкового нашего. Петьки Осинкина. Балбеса. Додумался же друзей своих подослать, с которыми в гараже по субботам выпивает. Думал, что? Не узнаю я их…
— Участковые они такие, — закивал я. — Хитрые… Но понять их можно. С них тоже начальство спрашивает.
— Да я-то понимаю, не по своей воле нарушаю закон. Боженька — не Леонид, бабушку простит. Может, еще чайку? Вот поговорила с тобой, излила душу грешную и легче прям стало…
— Спасибо, баба Люда, пора мне (Осинкин, наверное, извелся), вкусный у вас чаек.
— Так ты заходи, если что… Дорогу знаешь.
— Хорошо, как-нибудь заскочу. А Вера ваша в какой школе работала?
— В седьмой, как раз возле набережной, а что? Отец если в органах, должен подробности знать.
— Ну, да, до свидания баба Люда. с Андрюшкой за меня попрощайтесь, спит уже, наверное.
— Спит, шельмец. Притих… До свидания, сынок…
Я вышел в подъезд. Только дверь за мной захлопнулась, чуть не столкнулся нос к носу с участковым.
— Ты что дверь ей дал закрыть? — возмущался он. — Как мы теперь внутрь попадем? Купил?
— Не купил, — развел я руками. — Не торгует она больше, дядь Петь. Все…
— Как не торгует? — Осинкин хлопал глазами, будто неваляшка.
— Завязала, говорит. Перед соседями стыдно и закон нарушать не хочет. Боязно.
— Вот бляха… — Осинкин почесал за ухом. — Опять без результата вернусь.
— Пошли, дядь Петь, лучше хулиганов ловить. Давно ты по участку вечером ходил? Посмотрим, что да как. Может повезет. Знаю я тут пару злачных местечек, где воришки собираются. На гитарах брякают и радиоприемники с машин ворованные толкают.
— Где это? — удивленно уставился на меня участковый. — Почему я не знал?
— Пошли, покажу. Правда это не твой участок, но какая разница где палки рубить, лес он и есть лес.
— Шустрый ты Петров, — участковый повеселел и повернулся к внештатникам. — Мужики вы как, домой не торопитесь?
Те удрученно переминались с ноги на ногу. Перспектива бродить по ночному городу их не особо прельщала.
— Вот и хорошо, что никуда не спешите, — ответил за них Осинкин. — У нас рейд профилактический намечается. В целях, так сказать, предотвращения краж из автомашин. Проверим пару мест, где по оперативной информации краденое сбывают. Если задержим с поличным, обещаю подготовить и направить вашему руководству благодарственное письмо от имени начальника УВД города. Как вы на это смотрите? Замечательно! Веди, Петров…

Глава 5

Очередной рабочий день начался с визита в кадры. 
— Разрешите? — постучавшись в кабинет начальника, я приоткрыл дверь и заглянул внутрь.
— А, Петров? — Криволапов кивнул. — Заходи.
— Вызывали? Василь Василич?
— Скажи, почему я за тобой бегать должен?
— Не понял, товарищ подполковник…
— Ты в школу милиции собираешься поступать? Курсант!
— Однозначно!
— Так, какого рожна не идешь оформляться? Тебя же и принимали на службу с учетом того, что ты потом поступать будешь.
Я хлопнул себя по лбу. Ёпрст! В свете последних событий, насыщенных и ярких, как карнавал в Рио-де-Жанейро, совсем вылетело из головы, что для поступления в школу милиции нужно оформиться чуть ли не за год кандидатом на поступление в отделе кадров УВД.
— Виноват, Василь Василич. Работы много, забегался.
— Забегался он! — Криволапов театрально раскинул руки. — А мне дело личное сформировать на тебя надо, как на поступающего. Запросы оформить, зачеты по физо принять, медкомиссию приложить и еще кучу разной… (кадровик осекся, чуть не сказав, видимо, "херни", но вовремя спохватился) документации, так сказать.
Криволапов еще что-то доказывал. Даже встал и мерил шагами кабинет. Жестикулировал и наслаждался своими ораторскими потугами. Видать, совсем Василь Василичу скучно. Если он в общении с простым служащим целый моноспектакль такой забабахал на вечную тему о том, как наши корабли бороздят просторы вселенной и какие нерадивые бывают сотрудники.
Старательно делая вид, что внимаю каждому слову оратора, киваю, как фигурка собачки с качающейся головой, что стояла в девяностые почти у каждого таксиста на торпеде их ласточек. 
Когда источник словоблудия иссяк, Криволапов удовлетворенно сел за стол, довольный своей исключительной харизмой и тем, что просветил слесаря с душой, блуждающей в потемках.
— Вот тебе бланк анкеты, — пододвинул ко мне он типографский листок. — Заполнишь разборчиво печатными буквами. Отдашь Наталье Сергеевне. Она занимается кандидатами на поступление.
Вот жук. Подполковник столько вещал мне о трудностях моего оформления, а на деле всю работу сгрузил на свою подчиненную. Настоящий руководитель. Нравится мне это слово: означает "руками водить". Прям про Криволапова в самую точку. Золотое правило — “Плох тот начальник, кто работает больше своего подчиненного” Василь Василич свято чтил. Понимаю и не осуждаю. Если все работает, как часики из Швейцарии, то почему бы и нет?
Аккуратно, с почтением к докУменту взял анкету. В графе “Родственники” нужно указать подробно анкетные данные отца. Это уже интересно. Будет повод у матери поспрашивать. Мог же я забыть дату и место рождения папаши? Молодежь — она такая… Забывчивая. А для усиления своего интереса, анкету эту и положу перед ней…
Когда вернулся в отдел, Витя уже возился с потерпевшей, пытаясь откатать ей пальцы. Тетенька далеко уже послебальзаковского возраста, с трудом втиснутая в платье в горошек и с простой ситцевой косынкой на голове громко сетовала на свое горе горькое, вещая на весь коридор, где стоял столик для дактилоскопирования, вернее высокая тумба.
Рассказывала она о том, что цепочку эту золотую ее покойный муж-нефтяник подарил десять лет назад, когда ездил на заработки на Север. А злодеи эту самую цепочку и украли. Причем самым циничным образом «прямо оттуда!»
Тетя выглядела просто, но богато. Рядом на столике лежали ее многочисленные цацки, снятые с пухлых пальцев. Кольца и перстень с красным камнем. Уши оттягивали тяжелые сережки из “очень презренного” металла.
— Вы просто обязаны найти этого нахала! — ее непререкаемый спич гремел праведным гневом.
— Успокойтесь, гражданочка! — Витя старался разогнуть ее узловатые пальцы, прокатывая их по бланку дактокарты.
Но отпечатки получались смазанные.
— А меня-то за что? Зачем мои пальчики мараете? — кудахтала потерпевшая.
— Порядок такой, — терпеливо в который раз объяснял Витя. — На даче, где похитили вашу цепочку, изъяты следы. Нужно убедиться, что это не ваши, а преступника.
— Так преступник ясно, кто! Я же сотрудникам рассказывала! Это таксист, паскуда, что с дачи меня забирал! Я, значит, к нему в машину села и говорю, мол, батюшки-светы, а цепочку-то я на даче оставила.
— Стоп, стоп, стоп! Откуда была похищена ваша цепочка — «прямо оттуда» — Витя нагло уперся взглядом в обширное декольте. — Или с дачи?
От такого уточняющего вопроса заявительница пошла красными пятнами. Но ее растерянность длилась буквально пару секунд.
— Я же говорю, на столе на веранде. И таксисту сказала: «Подождете? Сбегаю за цепочкой!» А у него морда хитрая, как у Пуговкина, и усы один в один такие же. Еще и заявляет нагло: “За простой таксомотора, гражданочка оплачивать дополнительно придется. Никуда ваша цепочка не денется, мол, завтра вернетесь и заберете. И я, как Дуся с переулочка, согласилась. Думаю, все равно завтра на дачу ехать. А он, скорее всего без меня туда вернулся, окошко выставил и украл, гад сокровище мое. Память о Петечке…
— Вы что на дачу на такси ездите?
— Да нет, конечно. Я же деньги не печатаю, поздно было, на автобус опоздала, а тут к соседям машина подъехала, там дача главбуха с кирпичного завода. Она часто на такси раскатывает.
— Не беспокойтесь, нашли вашего таксиста.
— А толку-то что? Сидит он уже в кабинете инспектора розыска. Да только мне сказали, что шансов вернуть цепочку мало. Шельмец не признается, что вернулся на дачу. И соседи ничего не видели. Конечно, какое им дело до меня? У них забор высоченный и музыка играет. Ничего не видят вокруг себя, на простых людей им начхать…
Витя уже замолчал и не встревал в монолог. Наконец смог кое-как собрать отпечатки экспрессивной дамы в одну кучу на листочке и отпустил ее. Та, охая и ахая, вышла в коридор и направилась в туалет отмывать руки, которые по черноте своей напомнили руки Алексея Стаханова, только что вышедшего из забоя. Легенда был мужик. Жаль, что спился и умер в прошлом году в психбольнице. Как говорят, подскользнувшись на яблочной кожурке, ударившись головой. Глупая смерть героя.
— Что за история с таксистом? — поинтересовался я у Вити.
— Непонятная, — развел тот руками. — У потерпевшей на даче ночью кто-то разбил окошко на веранде и, как она утверждает, стащил цепочку, что лежала на столе.
— Так это не обязательно таксист мог сделать. Любой, кто увидел цепочку через окно, мог такое провернуть, — предположил я.
— В том-то и дело, что не любой. В помещение никто не проникал, а украшение не видно с улицы. Занавески там. Получатся, что стекло выставили в аккурат в том месте, где стол стоял. Там только руку протянуть. Таксиста вчерашнего быстро нашли, да только он в отказ пошел. Я пальчики с осколков стекла изъял, но не его это, посмотрел уже. 
— Чтобы стекло разбить необязательно его лапать.
Витя кивнул на бланк дактокарты с отпечатками толстых пальцев. В строке анкетных данных значилось: “Кузькин Евгений Прохорович, 12.04.1936 года рождения":
— Опера сказали, что калач он тертый, шансов расколоть нет. Ранее судимый к тому же.
— А пальцы тогда на осколках чьи?
— Да потерпевшей скорее всего. Хотя божится, что ничего не трогала. Мол, фильмы про милицию смотрит и знает, что до приезда сотрудников нельзя улики лапать. Но все потерпевшие так говорят. Многие просто не помнят, что и когда трогали. Возбуждение у них. Сколько раз так в моей практике было. Приезжаешь на место, след отличный изымешь, радуешься, что хорошо отработал. И потерпевшие мамой клянутся, что и близко к этому месту не подходили. Начинаешь проверять и — бац! Финита ля комедия! Бесполезные следы!
— Ясно, — я взял дактокарту Кузькина. — Одолжишь на десять минут.
— Зачем?
— Мысль одна есть… Ты уже сообщил операм, что пальцы не подозреваемого на осколках?
— Нет еще, вот как раз собирался сходить, сказать. Они моего результата ждут.
— Могу сходить. Хочу по управлению пробежаться, фототаблицы невостребованные раздать, заодно и в розыск заскочу. Какой кабинет?
— Восьмой, второй по коридору справа. Сегодня Погодин дежурит, прыщавый такой.
— Знаю, — кивнул я. — Недавно устроился, а уже самостоятельно в сутки ходит. Зеленый еще. Такой точно таксиста не раскрутит.
— А ты что так переживаешь? — Витя прищурился, его глазки-бусинки уставились на меня с любопытством енота.
— Так сам же слышал, память же по покойному мужу, — соврал я и не стал говорить, что чуйка оперская гложет, и страсть, как охота раскрыть плевое дело. Тряхнуть стариной и вспомнить молодость (хотя скорее “старость”).
— Да у таких целые шкатулки памяти. Золотых безделушек столько, что магазин ювелирный можно открывать. Перебьется. Одной цепочкой больше, одной меньше.
— Злой ты Витя, поэтому тебя никто не любит, — улыбнулся я.
— Так я же привык, — незлобливо ответил тот. — Все по-честному. Я никого не люблю и меня никто не жалует. Так жить проще…
Взяв дактилокарту, я уединился в одном из пустующих кабинетов экспертов (один из сотрудников был в отпуске, другой после суток). 
Своего кабинето-места у меня, естественно, не было. Приходилось перебиваться печатными машинками временно отсутствующих коллег. Иногда уже приходилось печатать простенькие справки за подписью криминалистов и другую бумажную волокиту клепать, которую на меня пытались постоянно свесить.
От такой работы слишком не отбрыкивался, но и много на себя не брал. Фотки печатать целыми днями, да пальцы катать — занятие рутинное. Лучший отдых, как говорится, это смена деятельности. Вот как женщины отдыхают — устала посуду мыть, можно отвлечься и полы подтереть или уроки с ребенком поделать. А можно играючи и приготовить что-нибудь вкусненькое или просто на все забить и обвинить во всем мужа… Мужики же виноваты, что им приходится одновременно делать сразу три дела: телевизор смотреть, пиво пить и за «Зенит» или «Спартак» болеть.
Вставил листок в неуклюжую пишущую машинку с надписью “Башкирия”. Копирку не стал подкладывать. Документ будет в одном экземпляре, не как всегда.
Положил перед собой дактокарту и, подглядывая в нее, набил текст. Пять минут и готово. Вытащил листок, поставил внизу закорючку и шлепнул печать экспертного отдела. Документ выглядел солидно и правдоподобно. С таким хоть в суд.
Кабинет с дежурным опером нашел быстро. Вошел без стука. С Погодиным раньше пересекались и были знакомы.
— Привет, Андрюха, — кивнул он мне. — Что там по пальчикам? Витя должен был исследование провести. Не в курсе?
— В курсе, — ответил я, многозначительно перебирая в пальцах Филькину грамоту.
Перед столом молодого опера на стуле чванливо развалилось тело в спортивном костюме модного красно-белого цвета. ГДР-овский, наверное.
На холеной морде щетина клочками, на макушке кепка а-ля Никулин. Тело через губу подало голос:
— Начальник, если других предъяв нет, то отпускай. Пропуск подпиши. Говорю же, не знаю я ни про какую цепочку. Тетку подвозил, не спорю. Потому и следы машины моей там. Увез ее домой и все…
— А, по моим сведениям, вы больше никого в тот вечер не подвозили, — молодой опер с надеждой выдал последний аргумент.
— Ну так правильно. Конец смены был.
— Диспетчер таксопарка сказала, что машину вы поставили в бокс около двенадцати ночи, а потерпевшую вы подвозили около одиннадцати. Где вы были почти целый час?
— Так в пару магазинов заскочил дежурных. Купил закуски и коньяка на выходные. У меня в субботу день рождения будет. С паспортом сверь, начальник. Праздник у меня скоро.
— Похоже, что не скоро Кузькин, у вас праздник будет, — удачно вмешался я в разговор и положил перед ним бумажку.
Тот с удивлением уставился на справку, в которой говорилось о том, что экспертом-криминалистом лейтенантом милиции Пупкиным (фамилию свою не стал ставить, если уж липа, то на сто процентов пусть будет липой) проведено дактилоскопическое исследование осколков стекла, изъятых тогда-то по такому-то факту. В результате исследования на одном из осколков обнаружен след большого пальца правой руки гражданина Кузькина Евгения Прохоровича, 12.04.1936 года рождения. Получите, распишитесь…
Таксист замер. Прочитал еще раз. Вцепился в бумажку, будто собирался ее съесть, как фальшивомонетчик купюру. Снял кепку и вытер ею лоб.
Опер забрал у него справку, тоже пробежал глазами и посмотрел на меня:
— Отлично! Пальчики Кузькина! У вас новый эксперт? Кто такой Пупкин?
— Новенький, — кивнул я, тихо про себя матеря нерасторопного опера (чуть контору не спалил, мог бы и мозгами маленько раскинуть). — Перевелся недавно. Из Москвы. Лучший спец по пальчикам.
— Ну что, Кузькин? — опер торжествующе уставился на подозреваемого, тряся перед его мордой Филькиной писулькой. — Признаваться будем? Хотя мне твои признания уже ни к чему. Против криминалистики не попрешь! Видал, что наука говорит? Для суда железное доказательство. Куда цепочку дел, ворюга? Лучше говори! Содействие следствию зачтется.
— В гараже заныкал, — пробубнил поникший таксист, комкая в руках кепку. — Вот ведь как… Аккуратно старался я, не наследить. Как так получилось-то?
— Ну знаешь, Кузькин, и на старуху бывает, сам знаешь, что.
— Так-то оно так, начальник. Но тут написано, что наследил я правой рукой.
— И что?
— Так я левша, начальник…
— Бывает, — выдал Погодин. — Волновался и руки перепутал.
Таксист дал признательные показания, а цепочку чуть позже обыском изъяли.
— Спасибо, Петров! — тряс мне руку Погодин. — Раскрыли по горячим, так сказать. Теперь утренней планерки можно не бояться. Есть, чем перед начальством похвастаться.
— Пожалуйста, — ответил я. — Но я бы не хвастался… Не преступление века.
— Да ты что? — всплеснул руками опер. — Это же мое первое самостоятельное дежурство! И такая удача!
— Удача тут не при чем, — я взял со стола справку и на глазах у опера порвал ее на клочки.
— Ты что, Петров? — Погодин удивленно вытаращился на меня. — Это же доказательство!
— Теперь оно ни к чему. Кузькин признался. Нет у нас в отделе криминалиста Пупкина. И не было. Понимаешь?
— Как это?
Я вздохнул:
— Тебе сколько лет, Погодин?
— Двадцать четыре.
— Чайник ставь, расскажу кой-какие премудрости… Пригодятся.

* * *

Я отпросился с работы на пару часов, чтобы провернуть одно важное дельце. Шагал по просторному коридору школы номер семь. Крашенные в казенно-синий цвет стены гулко отдавали эхом. Сейчас шел урок, и помещение, пахнущее свежей каской, казалось вымершим.
Одиночные фигурки учеников, что иногда маячили “на горизонте”, завидев молодого мужчину в строгом костюме и галстуке (который недавно прикупил), принимали меня за учителя и спешили смыться с глаз долой. Чтобы вопросов к ним не возникало: «Почему не на уроке, а ну быстро на занятие и завтра с родителями в школу!»
Оделся я солидно. Костюм неброский, новый и добротный, чтобы на представителя органов был похож. Неважно каких… Надеюсь, удостоверение не попросят показать. 
Вот и нужный кабинет. Черная пухлая дверь, обитая кожзаменителем с подложкой из поролона, наверное, с табличкой “Директор”.
Постучал. 
— Войдите, — пригласил приглушенный голос.
Потянув деревянную ручку, вошел внутрь и оказался в небольшом кабинете, сверху донизу забитым комнатными цветами. Среди всей этой зелени — герани, щучьих хвостов и фиалок за небольшим не по-директорски скромным столом примостилась худая женщина с шишкой седых волос на голове и длинным носом. Вылитая Шапокляк, только глаза добрые и головного убора нет.
— Здравствуйте, Светлана Степановна, — имя выяснил заранее, так проще расположение собеседника завоевать. — Я из милиции. Петров Андрей Григорьевич (для легенды оставил настоящее имя, а из какой-такой милиции и какого отдела не стал уточнять). — Хотел бы вам задать несколько вопросов по поводу вашей бывшей сотрудницы Соболевой.
— Верочки? — встрепенулась директриса. — Что-то прояснилось? Неужели убийцу нашли?

Глава 6

— К сожалению, Светлана Степановна, преступление пока остается нераскрытым.
— Уже год прошел, — директор глянула на меня с укоризной.
— Работаем. Поэтому и пришел к вам. Скажите, у Веры были недоброжелатели?
— Что вы! Она хоть и была молодым специалистом, пользовалась уважением в коллективе. Всегда выручала коллег. Если подменить надо или детей организовать в поход или в музей. Всегда в первых рядах. А почему вы спрашиваете? Я же это уже все рассказывала следователю из прокуратуры.
— Я этим делом занялся недавно, хотел, так сказать, услышать все из первых уст. И потом… Бывает, что по прошествии времени что-то вспоминается, какие-то детали всплывают. Скажите, у Соболевой был мужчина?
— Я не знаю, — пожала плечами директриса, — девушка она была видная, в разводе… Может и был. Погодите… Сейчас у Шурочки спросим.
— У Шурочки?
— У Александры Евгеньевны, это наш внеклассный педагог. Продленку ведет. Знает все, что в школе происходит. Сует свой нос… То есть, я хотела сказать, вникает во все учебные и общественные процессы.
Женщина подняла трубку и покрутила диск телефона:
— Алло, Шурочка! Зайди, пожалуйста, ко мне.
Меньше, чем через минуту по коридору гулко забарабанили каблуки.
Дверь распахнулась и в кабинет влетела девушка лет тридцати. Худенькая фигура утянута в костюм “юбка-жилет” ярко-синего цвета, граничащего с нормами профессиональной дозволенности. Белокурая прическа в стиле Монро и такие же вызывающе-красные губы.
Шурочка с ходу выпучила глаза и замахала руками:
— Светлана Степановна! Вы представляете! Трудовик с физруком опять в каморке закрылись! Я стучу, а они притихли и не открывают. Но я-то знаю, что они там. Я отошла, каблуками поцокала и тут же вернулась на цыпочках. Ухо к двери приложила и слышу: “Дзинь”! Совсем стыд потеряли! Средь бела дня в школе образцового порядка выпивают! Гнать их надо, Светлана Степановна!
— Шурочка! — директриса, наконец, смогла вставить слово. — Позже с Гавриковым и Стрельцовым разберусь. У нас, вообще-то, гость.
— Ой! — Девушка прижала кулачки к груди, типа наконец заметив меня, сидящего на одном из стульев у стены. — Простите, простите! А товарищ из гороно?
— Из милиции.
— Из милиции? — Шурочка радостно всплеснула руками. — Фу-ух… Очень хорошо, а я-то подумала…
— Александра Евгеньевна, — теперь взгляд директрисы напоминал глаза Шапокляк. — Не надо думать. Вы и так наговорили уже лишнего. Помолчите, пожалуйста. Товарищ Петров задаст вам несколько вопросов. Хорошо?
— Конечно, Светлана Евгеньевна! Я всегда готова помочь нашей милиции. А в чем, собственно, дело? Это из-за того, что в столовой ящик сгущенки пропал? Так это я уже завхозу сказала. Он заставит кухработников возместить. Милицию-то зачем вызывать?
— Шура! — хрупкая директриса хлопнула кулачком по столу.
— Ой, поняла, поняла, Светлана Степановна! Все, молчу, молчу!
Я сидел с блокнотом и ручкой и старался изображать чрезвычайно важный и деловой вид. Но глядя на Шурочку, еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. Настоящая находка для шпиона, ОБХСС-ника или проверяющего из гороно.
— Скажите, Александра Евгеньевна, — я посмотрел на девушку взглядом Пуаро, она сразу прониклась ко мне и готова была выложить всю подноготную школы, и не только школы. — Что вам известно о личной жизни погибшей Соболевой?
— Верочки? А почему вы об этом спрашиваете? — голос Шуры дрогнул. — Я же не знала, что это ее жених.
— Не понял? Какой жених? При чем тут вы?
— Вера вообще три года одна была, — затараторила Шура. — А потом мужчина стал к школе приезжать на Волге, белой. Я сразу его заприметила. Солидный, но не старый, хотя в костюме новом. Я думала, он работник радио. У нас тут дом радио через дорогу. Места возле здания впритык, и сотрудники часто машины оставляют возле школы. Я подошла как-то, время у него спросила, а он мне улыбается. Ответил и глаз не сводит, предложил в кино сходить. Так прям сразу. Вот это мужчина! Спросил, где я работаю. Я сказала, что в школе. Он сразу как-то нахмурился, сел в машину и оттуда уже ответил, что как-нибудь позвонит. Я ему кричу: “Куда же вы позвоните, ведь вы телефона моего не знаете. И вообще нет у меня телефона дома!” А он махнул рукой и уехал. А потом я его видела с Верочкой. Она к нему в машину садилась. Получается, что я чуть ее мужчину не увела… Но это же не преступление, правда? Тем более нет больше ее. Бедная Верочка… Как ужасно все вышло! А вы не знаете, что за мужчина был на белой Волге?
— Это, как раз, я у вас хотел спросить, — из всего разговора я записал только фразу “белая Волга”. — Опишите его. Вы его запомнили?
— Конечно, запомнила. Машина — сразу видно, что новая. Не та горбатая, а свежей модели. Вся сверкает на солнце, как снег в горах.
— Это все, что вы запомнили? А рост? Сколько лет примерно? Цвет волос?
— Ой! Я вас умоляю! Да кто на это сейчас смотрит? Мне уже за двадцать, пора о будущем думать, а не о цвете каких-то волос, простите…
— Недавно, Шурочка, твой юбилей отмечали, — вмешалась директриса, — тридцать лет тебе, вроде, стукнуло.
— Так я и говорю, что больше двадцати, Светлана Степановна. А у нас в школе и посмотреть не на кого. Был географ, да сплыл. В гороно забрали. А там такие стервы сидят — хватка, как у змей, мигом к рукам мужика приберут. Как там наш Леша? Он глобус свой в школе оставил. Надо позвонить, может, придет забрать? А?
— Спасибо, Александра Евгеньевна, вы очень помогли следствию, — улыбнулся я.
— Да не за что, — хитро посмотрела на меня девушка. — Супруге привет передавайте.
— Не женат я.
— Да вы что? Такой мужчина…
— Александра Евгеньевна! — осекла ее директриса. — Спасибо за помощь, мы вас больше не задерживаем.
— Поняла, Светлана Степановна. Ухожу, ухожу… А, чуть не забыла. Седьмой “Б” макулатуру так и не сдал. Классный руководитель говорит, что…
Директриса зыркнула на нее взглядом Горгоны.
— Все, ухожу. Если у товарища из милиции будут еще какие-то вопросы, я тут в кабинете под лестницей. Раньше это каморка была, а сейчас…
— Вон! — не выдержала Светлана Степановна.
Шура выскользнула из кабинета. Директриса вздохнула:
— Вы не думайте, она не такая. Не знаю, что на нее сегодня нашло. А за сгущенку мы возместим. Я вам обещаю. Там недоразумение просто вышло.
— Светлана Степановна, — улыбнулся я. — Личная жизнь сгущенки меня не интересует. Все, что нужно, я узнал. Спасибо вам за оказанное содействие.
— Вам спасибо, — улыбнулась в ответ директриса.
— А мне-то за что?
— За то, что в милиции работают такие чуткие и понимающие люди.
— Рады стараться. До свидания.
Я вышел из кабинета директора и посмотрел на наручные часы. Нитевидные стрелки “Славы” показывали половину пятого. Еще на работу успею.
Что за таинственный ухажер был у Веры? Женатый и на белой Волге. Это еще проверить надо… С описанием не густо. А, еще солидный и в костюме. Но каждый, кто ездит на белой Волге выглядит презентабельно, как Ипполит из "Иронии судьбы”. Надо, кстати, телевизор купить. Все накопить никак не могу, дорогой зараза. Семьсот рублей стоит. В этом году новая марка вышла (в газете писали). “Витязь” называется. Тот еще дороже…
С виду выглядит все логично и безобидно: молодая разведенная учительница встречается с женатым ухажером возраста около сорока, владельцем новой Волги и, естественно, скрывает от окружающих, в том числе и от матери, свой роман. То, что скрывает, оно понятно. Измены в СССР были сплошь и рядом, но клеймились позором. Измена могла повлиять не только на репутацию и карьеру, но и на благополучие в целом.
Особенно это касалось тех, кто зачастую являлись членами партии. Роль партии в этом вопросе была как всегда главенствующей. В практику даже вошли случаи, когда мужчин или женщин возвращали в семью под угрозой увольнения с работы и исключения из партии, если один из супругов жаловался руководству.
Дурость, конечно, но система целенаправленно воспитывала морально крепких и непоколебимых строителей коммунизма. Был даже такой раздел в “Моральном кодексе строителя коммунизма” (любопытный кстати документ, который я штудировал в библиотеке): “Честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни”.
Честность — это хорошо… Если правда одна. Большинство советских граждан, конечно, осуждает измены, вслух критикуют, но смотрят “Тихий дон”, вздыхают и в глубине души завидуют такой красивой любви, хоть и на стороне.
Поэтому ничего удивительного, что после гибели Веры, ухажер испарился. У него жена, да еще и дети, наверное, и проблемы ему, вот, совсем ни к чему. На серийного убийцу человек в костюме на Волге пока не тянет. Но образ мразоты может быть очень обманчив. Потолковать с ним в любом случае надо. Только как найти? Раньше просто было. Пробил звонки и сообщения с мобильника жертвы, и вот он — круг общения тебе на блюдечке. А теперь ищи ветра в поле. Хотя, есть одна зацепка. Незнакомец на ловеласа похож. Если верить Шурочке. Склеить ее хотел, но узнал, что та работает в том же месте, что и его пассия, и вмиг испарился.

* * *

Вернувшись на работу, я прямиком пошлепал к "уркам" в восьмой кабинет. На стуле, закинув руки за голову, покачивался Погодин. На столе кружка дымящегося чая и пистолет. Вид Погодина важный и глубокомысленный. В думках весь. Даже Феликс Эдмундович с портрета, что висит на стене среди топографических карт и копий ориентировок, одобрительно смотрит на своего преемника.
— Привет, Погодин, — я уселся на стул с потрепанной седушкой из красной ткани, что стоял напротив. — Вижу, работаешь? Не сильно отвлек?
— Здоров. Говори, что хотел, — голос неспешный, с интонацией усталости от этого бренного мира, ну опер матерый вылитый, или даже целый начальник отделения.
— Год назад в сентябре убийство темное было, потерпевшая Соболева Вера Ивановна. Навскидку помнишь?
— Я тогда еще не работал.
— Знаю, что штаны в пединституте протирал.
— А может в армии служил? Откуда ты знаешь?
— В какой на хрен армии, Погодин? Ты же сам мне рассказывал, что у вас военная кафедра была, и как вас на сборы гоняли, а ты, чтобы не ездить, в больницу с диареей слег. Абрикосов забродивших нажрался.
— Ой, и правда, — опер больше не раскачивался на стуле, упоминание о диарее быстро вернуло его на землю.
Как все-таки отрезвляюще действует на людей метко брошенная ложка того, что не тонет.
— Короче, узнай по убийству подробности.
— А тебе зачем?
— Знал я Веру, — пришлось соврать. — Не ее лично, но ее мать. И сына, что сиротой остался.
— Так дело же в прокуратуре.
— Это я и без тебя знаю, ты розыскное посмотри.
— А-а-а… Ну я не знаю, это надо к начальнику угро идти, узнавать, у кого уголовно-розыскное дело. Потом с убойниками переговорить, я же имущественник, убийства — не мой профиль.
— Не п*зди, Погодин! — я готов был придушить этого “беззубого” опера. — Ты мент или почему? Вижу, что глаза хитрые, как у Попандопуло. Что хочешь? Говори сразу.
— Ну-у, поможешь еще пару краж раскрыть, как тогда на дежурных сутках? Я тогда подумаю.
— Ну точно, Попандопуло! И торгуешься также: “Это тебе, это снова тебе, это опять тебе” … Хрен тебе, а не раскрытия! Помогать, Погодин, надо учиться бескорыстно. Чтобы быть кристально бедным.
Я демонстративно фыркнул и поморщился. Развернулся, собираясь решительно якобы уходить.
— Да погоди, Андрюха, я же пошутил! УРД у меня. Только оно секретное.
— Как у тебя? Ты же кражами занимаешься?
— Так на меня, как на самого молодого свесили все громкие темнухи прошлых лет. На Федя, разбирайся.
— Тебя, что Федей зовут?
— А ты что, не знал?
— Да знал, конечно. Тоже шучу.
Погодин открыл сейф и достал оттуда пухлую папку с потрепанными краями:
— Вот, смотри. Только никому ни слова, что я тебе показал. Это ж с грифом. — он привычно сбился на веский тон.
Я полистал папку. Ничего особенного. План мероприятий, версии. Стандартные справки о проделанной работе, сколько лиц отработали, что сделали. Подробно, вплоть до того, сколько людей дактилоскопировали. Все в одну кучу свалили, для пухлоты отчетности, так сказать.
— Ты сам-то хоть вникал? — я с укоризной посмотрел на Погодина. — Дело уже три месяца не обновлялось. Последняя справка датирована июнем.
— А я что? Разорваться должен? У меня работы воз и три вагона.
— Вижу, как ты работаешь. Чаи гоняешь, да на стуле качаешься.
— А ты что, начальник мой? И откуда ты вообще разбираешься в материалах оперативных? Ты же простой эксперт?
Я уж не стал говорить Погодину, что даже не эксперт. Как-то рассказывал ему о своей должности заведующего фотолабораторией, но он мимо ушей пропустил, часто так делает.
— Я, Федя, в работу просто быстро вникаю, приглядываюсь, что да как. К нам в отдел много сотрудников опытных с других служб захаживает. Общаюсь с ними, а не сижу в кабинете на неустойчивом стуле…
— Ну да, не читал я дело. Все равно висяк. Сам знаешь, если по горячим или в течение недели убийство не раскрыли, то шансов дальше — мизер остается.
Я полистал папку. Никаких упоминаний о белой Волге, ухажере и прочих подробностей личной жизни убитой. Наверное, когда опера опрашивали коллег Веры, Шурочка в отпуске была или на больничном.
Я уже почти расстроился, как вдруг наткнулся на любопытную бумажку. Список лиц, с кем контактировала убитая. Очень интересно. Почему-то там несколько мужчин. Напротив фамилии одного из них написано, что бывший муж. А вот это уже очень интересно…
— Ножик дай, — потребовал я у Погодина.
— Зачем? — удивился тот.
— Давай говорю…
— Есть складной, пойдет?
— Без разницы, — я взял складник и поддел белые нитки, которыми было сшито дело.
— Ты что делаешь? — Федя попытался выхватить папку, но я вцепился в нее, как коршун в куренка. Только с когтями можно вырвать у меня добычу.
— Не боись, Погодин. Я аккуратно листочек вытащу, перепишу, а потом принесу и сошьем все как было.
— Может, не надо?
— Надо, Федя, надо…
— Так нить же оклеена и подпись начальника! — не унимался Погодин.
— И нитку обратно приклеим, и подпись нарисуем. Все будет. Ты, будто не мент вовсе.
— Это же подделка документов!
— Подделка, Федя, это когда в корыстных целях, а это ради общего дела. Чувствуешь разницу?
— Зря я тебе дело дал, начальник за него с меня шкуру спустит.
— Не блажи. Эту папку несколько месяцев никто не трогал. Не потрогают еще денек. Вот и все, — я аккуратно свернул заветный листочек и сунул его в карман рубашки. — Делов-то. Все бывай. До завтра.
Погодин молчал, с ужасом глядя на “распотрошенное” розыскное дело, обхватив голову руками.
Вильнув возле его стола, я прихватил еще кое-что. Траурный Федя даже не заметил, что лишился самого ценного.
Покинув кабинет, направился в свой отдел. Посмотрел на часы и засек время. Мысленно сделал ставку, через сколько минут прискачет ко мне Погодин. Остановился на десяти. Тот прилетел через пять. Глаза навылупку, волосы всклочены, сам заикается:
— Андрюха! Ты пистолет мой не видел?
— Какой пистолет? — хитро прищурился я.
— Ясно, какой, табельный. ПМ пропал. Куда я его деть мог? Ума не приложу. Ну все… Хана мне. Уволят.
— Как пистолет мог из кобуры на поясе пропасть?
— Да не в кобуре он был!
— Тем более, — подначивал я. — Из сейфа как мог пропасть?
— Да почему из сейфа-то? На столе он лежал!
— Да потому что, дурья твоя башка, пистолет только в кобуре должен быть на теле или в сейфе. Другого не дано. Кто у тебя наставник был, что не научил этому?
— Да знаю я, помоги его найти! Куда делся не пойму.
— Бери, — я запустил руку за спину и вытащил из-за пояса ПМ. — Не теряй больше.
— Так это ты стащил его? Зачем?!
— В воспитательных целях. Зато в следующий раз, ты так больше не сделаешь.
— Ну ты, Петров!.. Да я… Я начальнику твоем скажу!
— Давай, еще от него тебе влетит. Иди уже, работай. Еще спасибо мне скажешь когда-нибудь. Пистолет пуще бабы беречь надо. Баб много, а ствол у мужика один. Сечешь?

Глава 7

Городская поликлиника собрала толпу народа у регистратуры. Из четырех окошек, с вырезанными из оргстекла под трафарет надписями с засохшими подтеками: “Регистратура”, работало только два. Пациенты, преимущественно предпенсионного возраста, облепили амбразуры маленьких окошек, как муравьи апельсиновую корку.
Передние ряды повисли на полированном подоконнике и пытались заглянуть в прорезь, периодически оборачивались и шипели на задних. Те, в свою очередь, вытягивали шеи, словно хотели разглядеть “что дают?” в этой самой «Регистратуре».
Медрегистраторы в дежурном режиме обгавкивали посетителей. Иногда пациентам удавалось вывести их из себя. Тогда те, доведенные до кипения, швыряли им медицинские карточки. Иногда закатывали глаза и, вздыхая, морщились, когда кто-то помимо обращения, еще спрашивал у них, как найти тот или иной кабинет. Видно, по закону Дарвина на такую работу всегда брали только женщин с хваткой кобры и длинным языком. 
В общем, все как во всех бесплатных больницах, во все времена. Честно отстояв в очереди, я, наконец, добился своей карточки и получил бегунок, в какие кабинеты нужно пройти, чтобы получить справку о прохождении заветной медкомиссии для поступления в школу милиции.
В списке врачей стандартно значились: хирург, окулист, терапевт, лор, дерматолог и др. Начать решил с хирурга. Недавно только узнал, что слово “хирург” пишется иногда через “е”, наверно, это все-таки зависит от квалификации врача.
Возле крашенной в голубой цвет стены по обеим сторонам кабинета хирурга расселись ожидающие. Лавок на всех, как обычно, не хватило. Кто-то, как предстояло и мне, подпирал штукатурку.
— Кто последний? — спросил я, с тоской оглядывая длиннющую очередь.
— Все последние, — злорадно хмыкали в ответ бдящие в передних рядах, кто уже близко подобрался к заветной двери врача, на их лицах сияло торжество и чувство превосходства над вновь прибывшими к заветной двери, которых они считали песчинками, прилипшими к своим подошвам.
Я повторил вопрос погромче. Задние граждане тут же напряглись и стали переглядываться между собой, будто искали жертву. Каждый знал, что он уже не крайний и готов был это доказывать с пеной у рта. Наконец, одна женщина с лицом учителя литературы (вместо волос на голове узел, длинная вязанная кофта поверх блузки, из косметики только невзрачная подводка карандашом) встрепенулась, повернувшись к зазевавшемуся мужичку пенсионерской наружности:
— Мужчина! Что вы молчите? Вы же за мной занимали?
— Что? Простите? — мужичок обернулся.
— Я говорю, люди спрашивают, кто крайний! Я за вас должна отвечать?
— А, да, да, — закивал мужичок мне. — За мной будете, молодой человек, а я вот если, что за бабушкой, — хитро прищурившись, кивнул он на женщину.
— Да какая я вам бабушка? — замахала руками «училка». — Я моложе вас! У меня мужу всего сорок лет! — подумала и как гавкнула — Хам!!!
Пенсионер сидел и хихикал “в тряпочку”, довольный, что одержал победу в больничной перепалке над таким грозным противником, как уже не совсем молодая и громкоголосая женщина.
Часа через полтора своим течением очередь вынесла меня поближе к двери. Только сейчас я и смог прочитать текст, написанный на клочке бумаге, вставленный в рамку из оргстекла на двери: “Прием ведет хирург Мытько Павел Алексеевич.”
Не понял? Вот так поворот! Это тот самый заведующий отделением хирургии стационара? Или однофамилец? Или родственник? Может у них в семье все хирурги? Семейный подряд. Не помню я, как его по имени и отчеству…
Наконец, подошла моя очередь, правда, вперед меня пыталась проскочить невинного вида тетенька. Она, будто не замечала очереди и встала сразу к двери. Мол, мне только спросить, карточку забрать, анализы отдать и тому подобное. Но Голова очереди, в этот раз объединившись с Хвостом, против общего противника изгнали “самозванку” с криками: “Тут всем только спросить”, “С самого утра сижу!” и прочими декларативными заявлениями в защиту прав очередников.
Дверь распахнулась, из кабинета вынырнула невзрачная девушка, похожая на мышку. Она растворилась в коридоре, оставив щель в слегка приоткрытой заветной двери. Аллилуйя! Свершилось! Самый сложный квест на сегодня почти пройден. Сзади на меня уже с силой напирало чье-то тело, и скорее всего не одно. И этой силой меня внесло в кабинет. Жопой чувствовал, как мои «последователи» из-за меня таращатся и дверь не дают закрыть, в надежде что их не выгонят.
Но чаяния их не оправдались. Дородная медсестра с лицом старой знакомой, не оборачиваясь и не отрываясь от писанины грозно рявкнула (профессионально уловив боковым натренированным зрением, что пациентов больше, чем один):
— По одному заходим!
— Но мне только спросить! — пискнул кто-то из стоявших за мной.
— Выйдите из кабинета! — позиция Лены была непреклонна.
Подняла на меня глаза, ее пухлые щеки раздвинула широкая улыбка:
— Петров! Ты что ли? Андрей! Ты как здесь? Заболел? Или опять подрезали? Тьфу, тьфу на мой язык!
— Привет, Ленок! — обрадовался я своему “блату” в заветном кабинете. — Да вот медкомиссию прохожу. На поступление…
— Рано что-то, — слишком тонкие, перевыщипанные брови Лены встали детским домиком.
— Так это для школы милиции, там все заранее надо делать.
— Ого! Милиционером хочешь стать? Понравилось валютчиков ловить? Хочешь на поток это поставить? Молодец, Петров. Вот всегда знала, что есть в тебе что-то такое. Да, Павел Алексеевич? — медсестра повернулась к насупившемуся врачу, которому мы и слова вставить не дали.
Это был тот самый Мытько, что был заведующим отделения хирургии, он сидел за неказистым кривым столом из исцарапанной полировки и ядовито меня осматривал. Вспомнил, гад, наши терки. Как бы, медкомиссию мне не зарубил. А то припишет плоскостопие какое-нибудь или другой геморрой.
Лена, не обращая внимания на нахохлившегося Мытько, продолжала громкоголосо вещать:
— Ну что встал? Давай карточку и раздевайся до трусов.
Я скинул одежду на кушетку, Лена невольно задержала на мне взгляд.
— Ого, Петров! Да ты возмужал. В палате у меня лежал задохликом, а теперь на мужика похож. Хорошего такого мужика. Сколько тебе лет-то? Семнадцать?
— Уже восемнадцать, — ответил я.
— А так и не скажешь. Колись, давай, как заматерел так быстро?
— Работа, — загадочно улыбнулся я.
Наконец, подал голос Мытько:
— Встаньте Петров и вытяните вперед руки.
Его с виду интеллигентное лицо, немного отталкивало. Тонкие черты никак не вязались с хомячьими, землистого цвета щеками. Рыбьи бесцветные глаза спрятались за круглыми очками а-ля Берия. Редкие русые волосы, старательно зализанные набок, безуспешно пытались скрыть достаточно обширные залысины.
Мытько нехотя подошел ко мне, проверил симметрию тела, но отклонений не нашел. Попытался нарыть сколиоз, но мой прямой позвоночник послал его на хрен.
С надеждой посмотрел стопы — свод в норме. Доскрестись не до чего. Черканул раздраженно в карточке и бланке свою закорючку, шлепнул печать и вышел из кабинета, бросив напоследок через губу:
— Кварцевание.
Дверь захлопнулась, и мы с Леной остались вдвоем.
— Ну рассказывай, — уставился я на нее. — Как докатилась до такой жизни?
— А, — махнула та пухлой рукой. — Павла Алексеевича главврач поймал на взятке. Огласку не дал, но по собственному перевестись ультимативно попросил. Вот и слетел Мытько с заведующего, на хирурга на приеме в поликлинике. В операционный блок его не взяли, руками он сам давно ничего не делает. Практику утратил.
— А ты чего за ним спустилась?
— А мне здесь наоборот, хорошо, — широко развела руками Лена, будто показывая, какую рыбину она поймала. — Никаких ночных, никаких переработок, никаких процедур с капризными и вредными пациентами. Полдня честно отсидела и домой. Правда зарплата без ночных меньше, зато по дому все успеваю. Не бегаю, как в жопу раненный бегемот. Прихожу, спокойно готовлю, посуду помою и свободна! — Она от чувств развела руки в стороны так, что локти прогнулись в обратную сторону, а грудь нахально и в упор нацелилась прямой наводкой мне в лицо. — Даже ухажера себе завела. Токарем на заводе работает. И ты представляешь, еще и второй за мной ухлестывает. Тут на этаже из рентгеновского кабинета. То ни одного, то сразу два! Вот, думаю, что делать. Как выбрать?
— И ты, дабы не грузить себя муками выбора, решила подстрелить третьего!
— Дурак! Я серьезно… — При этом ее щеки кокетливо заалели.
— Бери того, кто без мамы живет, — улыбнулся я. — Не прогадаешь,
— Так они оба с мамами живут, — вздохнула Лена. — Обмельчал нынче мужик. Если без мамы живет, так непременно женат. Если не женат, то алкаш. Если не алкаш, то женщин, как огня боится. Если не боится, то жмот и скупердяй. Вот, скажи мне Андрей, куда же вся твоя братия подевалась? Ведь какую войну с фашистами выиграли. И что до сих пор восстановиться не могут?
— За всех не скажу, Лен, но по большей части ты права. Русского мужика приличного еще отыскать надо, как самородок в тайге. Но не каждый самородок колечком золотым будет. Да и брака много и блестящих пустышек, что золотом прикидываются.
— Вот я головушку и ломаю. Как выбрать, как не ошибиться? Не пятнадцать уже. В последний вагон заскакиваю. А тут их два оказалось. В какой скакнуть, ума не приложу. Пока думать буду, боюсь, как бы одной на перроне не остаться.
— А что тут думать, — подмигнул я. — Встречайся с двумя. Пусть победит сильнейший.
— Как это? — глаза Лены округлились до размеров мячиков для пинг-понга.
— Очень просто, расписание составь. Тут главное, грамотно развести во времени и пространстве и не проколоться на именах, явках и паролях.
— Это как? — Лена задумалась. — Вторник, пятница — токарь, среда, суббота — рентген. Четверг — рыбный день. Воскресенье — выходной, собой займусь, парикмахерская или еще куда там мы женщины ходим… Понедельник — день тяжелый, сделаю перерыв. Работой займусь, но слишком налегать не стоит, ко вторнику силы копить надо… 
— Ну да! — удивился я Ленкиной расторопности.
— Прям с двумя встречаться? — с придыханием спросила Лена. — Сразу?
— Пока да, с тремя не советую. Запутаешься, сто пудов, да и хлопотно по времени будет. Опять же, недосып, потеря внимания, расшифровка и провал! 
— С двумя… — мечтательно пропела Лена. — А, что так можно?
— Нужно, Лена, нужно. Любить себя надо щедро и ценить. Один раз живем. Жизнь коротка, а молодость еще короче…
— Ну Петров! Сказал в точку прям… Точно восемнадцать есть?
— Если честно, девятнадцать…С хвостиком. Ого-го каким… 
— Да ну тебя, не верится что-то…
— Делов-то… Линейка есть?
— Зачем? — она уже протягивала расписанный пастой и чернилами чертежный инструмент.
— Померять…
— Что?
— Ну это… Есть ли девятнадцать… А может уже больше, я же расту! — фразу неимоверным усилием удалось закончить с самым серьезным видом.
Ленкины глаза застыли, и когда она поняла ловко скрытый, истинный смысл нашего разговора, в одно мгновение залилась красным цветом. Даже руками лицо закрыла. 
Чтобы немного разрядить обстановку, я произнес:
— Ты бы видела, какая ты сейчас красивая… 
Лена разулыбалась:
— Эх… Где мои двадцать лет? Убедил. Сегодня же, рентгену намекну, что неплохо бы в кино сходить. Там как раз новый фильм вышел “Женщина, которая поет”. Представляешь, про мою любимую певицу сняли. Ей тоже с мужиками не везет. Надеюсь, в будущем она найдет своего одного, единственного…
— Насчет одного — не уверен, — улыбнулся я. — Но найдет. Просто мужики еще не выросли… До ее уровня…
— Спасибо, Андрей. Посплетничала с тобой, как с родной душой. Ты заходи, если что.
— Ну уж нет, — прищурился я. — Лучше уж вы к нам. Хотя тоже не надо. Ладно. Заскочу как-нибудь. Часто у вас кварцевание? Мытько куда-то запропастился, а в коридоре народу тьма. С утра ждут.
— Да не часто, но Павел Алексеевич в последнее время смурной ходит. Все думки думает. Я спрашивала, а он только шипит. И на пациентов гыркает. Может, с женой что-то неладное, не знаю…
— Конечно, будет гыркать. С небес на землю опустили. И левака лишился.
— Ну это не совсем, — заговорщически проговорила Лена. — Тут тоже много кому кое-что требуется. Только между нами Андрей, ладно? Кому больничный продлить подольше надо, а кому вообще его открыть за ушиб или синяк.
— Горбатого могила исправит, да? — я нахмурился.
— Павел Алексеевич теперь и со мной делится. А куда ему деваться, я же больничный выписываю. Теперь вот на стиральную машину коплю. Как плакат в промтоварном магазине увидела, решилась, наконец, так он меня зацепил. Там женщина цветет и улыбается, а тазик с бельем зачеркнут. И надпись: “Пусть будет закрыта дорога к корыту, шагами большими к стиральной машине”. Как на революцию призыв, да? Революция, что освободит женщин от стирки. Вот если бы еще такие машины для мытья посуды были… Но это фантастика. Я такую стиральную машину присмотрела. Закачаешься. Это тебе не “Рига”. У подруги просто “Рига-54”, красивая, конечно, на космический корабль похожа, но старая модель уже. Я тут по телевизору смотрела киножурнал "Фитиль", так там ее назвали корытом с мотором. Потому что отсек один и для стирки и для отжима. А я сразу нормальную хочу.

* * *

Переписав список лиц из уголовно-розыскного дела (кто контактировал с убитой Соболевой), я вернул его Погодину. Тот радовался этому, как молочный поросенок мамкиной сиське. Несколько раз сказал спасибо, тряся и пожимая мне руку.
— Ты что, Федя? — удивился я. — Думал документ замылю?
— Ну мало ли, — виновато пожал плечами тот. — Шеф меня убьет. Там же опись в деле, за его подписью… А зачем тебе список контактов убитой? Ты же не пойдешь их опрашивать? Или пойдешь?
— Вместе пойдем, — подмигнул я.
— Вместе?
— На тебя же темнуху свесили, и корки у тебя есть, ты же в первую очередь должен быть заинтересован в раскрытии.
— Но ты же понимаешь, Петров, что до меня его лопатили столько бывалых оперов, что раскрыть — шансов ноль. Скорее СССР рухнет.
— Не мели ерунды.
— Ой, лишнего сказал, — осекся Федя. — Нельзя так про родную страну. Тем более, что мировой коммунизм скоро на весь земной шар распространится.
— Я не про это. Я про то, что раскрыть невозможно. Я в тебя, Погодин верю, — и стебясь добавил. — Как в себя.
— Это почему же?
— Потому что у тебя есть я. Одна голова хорошо, но запаска не помешает. Знаешь, какая самая умная ящерица в мире?
— Нет. Варан что ли?
— Змей Горыныч, даже разговаривать умеет. А все почему? Потому что три головы.
— Ох, Петров, — вздохнул Погодин. — Чувствую подвох какой-то… Мне еще ранее судимых надо отработать по краже шубы. Поручение от следователя пришло. Там столько обойти надо…
— Какой еще шубы? Рассказывай, вместе отработаем. Вечерком пробежимся. Не преступление века же.
— В том-то и дело, что происшествие громкое… Шуба-то, норковая!
— И что? — сразу не врубился я.
— Как что? Ты знаешь, что такое норка? И сколько она стоит?
У меня норковая шуба ассоциировалась с достатком чуть выше среднего. В мое время даже твердый середняк мог позволить себе приобрести такое изделие, особенно в кредит или в рассрочку. А тут до меня дошло, что дела обстояли совсем по-другому.
В Советском Союзе шуба не столько грела бренное тело, сколько тешила самолюбие. Была мерилом того, насколько удалась жизнь. Такую одежду могли себе позволить только обеспеченные женщины: актрисы, жены дипломатов и партийных работников.
Шуба или новый автомобиль. Состоятельным дамам приходилось выбирать. Норка стоила, как «Жигули» — пять тысяч рублей, каракуль — три с половиной. Простой люд с зарплатой в 120–150 рублей тоже носили шубки — цигейку и овчину. В восьмидесятых их сменит ондатра. Каждая советская женщина во все времена мечтала получить меховой «мешок с рукавами» сомнительного кроя, о красоте и стиле даже и речи не было. Сейчас самыми доступными были шубы из крота… В перестройку объект желания и предел мечтаний — шуба — наконец-то станет доступным. Но, слегка в облезлом варианте. Наши милые женщины нарядятся в «бродячую собаку» родом из Китая.
— Ладно, Погодин, сегодня вечером после работы прошвырнемся по адресам. Подготовь список ранее судимых за подобные преступления и склонных к их совершению. Шубу-то, у кого хоть украли.
— Ты не поверишь…

Глава 8

— Шубу увели у жены самого Зинченко, — Федя многозначительно поднял указательный палец вверх. — Это который второй секретарь горкома. Шишка та еще…
— Знаю, — кивнул я. — Встречались с ним.
— Как это встречались? Ты что его лично знаешь?
— Было дело, — отмахнулся я. — Его сынок в школе со мной учился. Не самый приятный тип. Весь в отца. А как шубу стырили? В гардеробе театра? Но не сезон сейчас в такой одежде ходить.
— В этом-то и странность, — Федя понизил голос, несмотря на то, что находился в своем кабинете. — Квартиру их обокрали. Мы приехали целой бригадой. Шутка ли — такого человека ограбили. В квартире все вверх дном. Причем, шкатулки пустые, криминалист их на следы рук обработал. Спросили, что в шкатулках было. Ничего ценного, говорят, бижутерия.
— Звиздят, как Троцкий! Была бы бижутерия, шкатулки пустыми бы не были. В крайнем случае рядом бы валялась.
— И я вот думаю, что не безделушки там были вовсе.
— И сколько там этой бижутерии?
— Судя по количеству шкатулок — немало…
—Зачем женщине много дешевых безделушек, как думаешь?
— И я про то же. Но заявлять их не стали. Почему, непонятно.
— Очень даже понятно. Сколько получает второй секретарь горкома? Рублей триста-четыреста? А драгоценных камней там на какую сумму могло быть? Один затрапезный алмазик стоит, наверное, тысяч пять, не меньше. Один. А если целая шкатулка? Плюс золото. Почем нынче грамм?
— Но почему они не сообщили о пропаже? Это сколько же денег они потеряли?
— Все просто, Федя. На зарплату столько не купишь. Чтобы вопросов лишних не было, вот и промолчали.
— Получается, что если мы шубу найдем, а там еще и ювелирка будет, которая нигде не числится, то мы можем…
— Не можем, Федя, не можем. Не с того службу начинаешь. А с Зинченко надо пообщаться. Разузнать, что да как.
— Так общались уже наши.
— Да не с тем Зинченко, а с отпрыском его. Одноклассник он мой, говорю же. Женька. Балбес еще тот. Под папашкиным крылом рос, сам ничего не добился. Но он в МГИМО собирался поступать. Может в Москве уже.
— Не там его сынок. Дома был.
— Отлично, значит, папина протекция не помогла. Видно, совсем не тянет, раз в дипломаты не берут. Есть все-таки справедливость на свете. Вот с ним и надо потолковать. Может, что-то по простоте душевной и прояснит. Дело ясное, что дело мутное. Чтобы работать по этой краже — картина четкая нужна. Тут простым подворовым обходом не обойдешься. Получается, дверь взломали, пока никого дома не было? Вынесли пол квартиры, а заявили только шубу?
— В том-то и дело, что не взломали, — Федя развел руками. — Замки и дверь целехоньки были.
— Не понял? — я поскреб затылок, это уже совсем интересно.
— Зинченко-старший утверждал, что, когда пришел домой, обнаружил пропажу. А дверь была открыта.
— А открыли-то как?
— Непонятно, хозяева предположили, что забыли замкнуть. Но… Как можно забыть запереть такую квартиру? Ты в это веришь? Замок, конечно, изъяли на экспертизу. Если отмычкой или подбором ключа отпирали, то эксперт сказал, что следы должны остаться. Они отличаются от штатного ключа.
— Правильно сказал, — кивнул я. — Есть такая экспертиза, трасологическая. “Исследование следов” орудий взлома называется. С этим я разберусь. Узнаю кому экспертизу Паутов отписал и поговорю с экспертом. Заключение еще вряд ли готово. Сколько с момента кражи прошло? Три дня? Но предварительный результат поспрашивать уже можно.
— Слушай, Петров, а ты что так взялся мне помогать? У тебя же своей работы полно?
— Полно, но сейчас осень унылая, очей очарованье, и пора отпусков закончилась. В нашем отделе почти все в строю. Работы реально в разы поменьше стало. Во всяком случае, для меня. Паутов отпускает меня на тренировки. Мне же физо сдавать Криволапову скоро, как кандидату на поступление.
— Да ты такой лось, нормативы что ли стандартные не сдашь? Плечи, как у самбиста.
— Сдам, конечно, хоть сейчас. С запасом причем. Но только хочется иногда по стадиону пробежаться, на турничке поболтаться. Разнообразить, так сказать, рабочий процесс. Вот я под это дело и стал отпрашиваться.
В мою бытность на занятия по физо в полиции отводилось два часа рабочего времени в неделю. Мизер, конечно, но все-таки. Если совместить с обедом, то пару раз в тренажерку сходить можно было.
— А как мы сыночка разговорим? Папаша рядом будет, хрен что мы от него добьемся.
— Есть одна мыслишка. Мы, не как менты придем. Вечером туда прошвырнемся, когда Женька дома точно будет. А сейчас давай по моему делу поработаем. Сгоняем к бывшему мужу Соболевой.
— Его же уже опрашивали. Думаешь, он ее убил?
— Вряд ли. Слишком банально. Но кто нам расскажет лучше про убитую, как не бывший муж? Мать мыслит однобоко, коллеги тоже, а бывший супруг, если еще и в контрах с ней расставался, уверен, поведает много интересного.
— Какой там адрес? — заинтересовался Погодин.
— Перекрёсток Мира и Космонавтов.
— Остановок семь на трамвае, поехали.

* * *

Поднявшись на девятый этаж пешком (чертов развалюха-лифт, как обычно не работал), мы с Погодиным остановились передохнуть. Он, бедолага совсем сдох. Со спортом Федя не дружил, хотя внешне рыхлым и тщедушным не выглядел. Генетика. Отдышавшись и собравшись с силами, я нажал на кнопку дверного звонка, что вросла в стену под многочисленными слоями краски непонятного болотного цвета. Звонок бзыкнул мерзким скрипом. Тишина. Подождали минуту.
— Может Соболева дома нет? — предположил Погодин. — На работе…
— Федя, ты дело совсем не читал? На какой работе? Он инвалид, плюс последний этаж, плюс лифт на ремонте…
Выдав напарнику совершенно бесплатно урок логики, нажал повторно. Звонок, будто обиделся и проскрипел еще более мерзким звуком.
В квартире, наконец, послышалась возня. Щелкнул замок и дверь приоткрылась на длину цепочки. Из щели на уровне пояса на нас уставилась небритая и опухшая морда.
— Вы к кому? — морда на нас пахнула застарелым перегаром.
— Соболев Константин Сергеевич? — Федя ткнул ему в глаза красные корочки, пытаясь изо всех сил скрыть брезгливую гримасу.
— Он самый, — нахмурился хозяин квартиры, меряя нас недоверчивым взглядом.
— Инспектор уголовного розыска Погодин. Откройте, пожалуйста, у нас есть лично к вам несколько вопросов.
— А в чем собственно дело, товарищи милиционеры? — насторожился Соболев.
— Откройте, Константин Сергеевич, мы вам все объясним. Не при всех же нам беседовать на лестничной площадке.
— Минуту, — дверь захлопнулась.
Я прислушался, из-за входной двери послышалась снова непонятная возня. Что-то несколько раз бухнулось о пол. 
— Прячет, что-то, — сделал вывод я. — Что может прятать от милиции алкаш на коляске?
— И правда, странный тип, — Федя озадаченно почесал нос.
— Нужно будет как-то квартиру ненавязчиво прошерстить.
Наконец, через пару минут брякнула цепочка, и дверь откинулась. Мы вошли в тесную мрачную прихожку с затертыми обоями и скрипучим, сто лет не крашенным дощатым полом. Воняло фанерными досками и недельным мусором. Навстречу выскочил облезлого вида, но жизнерадостный котейка с мордой советского Васьки и традиционной пролетарской полосатой окраски. Кот принялся тереться о ноги и всем видом выказывал радость гостям. Чего нельзя было сказать о его хмуром хозяине.
Перед нами предстал на инвалидной коляске мужчина неопределенного возраста. Седины в волосах нет, но лицо густо изрезано следами излишних возлияний. Крепкая дружба с зеленым змием состарила его чуть раньше положенного. Давно нечёсаные патлы немытых сальных волос прилипли ко лбу. Взгляд у мужика был затравленный и одновременно настороженный. Чего же он так нас боится?
— Где нам можно присесть, гражданин Соболев? — Федя держал марку.
Такого официально-делового голоса я от него еще не слышал. Даже удивился немного.
— Проходите в комнату, — он ловко, одной рукой управился со старенькой инвалидной коляской, освободив нам проход, и махнул единственной рукой, в сторону комнаты. Рукав клетчатой, не первой свежести рубашки, где должна была находится левая рука, пугал своей пустотой и был завязан в узел.
Мы прошли в указанную нам комнату. Стандартная советская обстановка: стенка с сервизами, диван, два кресла по бокам, стол у окна, заставленный хиреющими комнатными цветами в простых глиняных горшках, парочка картин с пейзажами, все это погрязло в копоти табачного дыма, паутине по углам и слое пыли. На прожженном подлокотнике дивана примостилась переполненная пепельница (рыба-кит с раскрытой пастью) из почерневшей от времени и отсутствия ухода латуни.
Черно-белый "Горизонт" выпуклым экраном показывал без звука картинку симфонического оркестра. Телевизору вторил радиоприемник с отломанной наполовину антенной. Радиоведущий рассказывал о страшном землетрясении на востоке Ирана, в результате которого погибло около пятнадцати тысяч человек.
Я незаметно и внимательно огляделся — вроде ничего подозрительного. Бычки, грязные кружки, раскиданные на полу, какие-то вещи. Только почему звука на телевизоре нет?
Погодин уже собирался разместиться на диване, брезгливо морщась, но мне очень хотелось осмотреть всю однушку. Я подмигнул Феде и повернулся к Соболеву:
— Константин Сергеевич, давайте лучше на кухню пройдем. Там писать удобнее.
— Так здесь стол тоже есть, — Соболев указал единственной рукой на стол. — Сейчас я горшки сдвину в сторону, а табурет из кухни принесу.
— Не стоит беспокоиться, — я решительным шагом направился на кухню.
Погодин поспешил за мной. Беглый осмотр кухни. Из замшелого, подернутого рыжиной крана капает вода, разбиваясь о металлическую раковину с черной кляксой отколотой эмали. Небольшой кривоногий стол втиснулся между бабушкиным угловатым холодильником с шильдиком “Саратов” и раковиной. Вместо кухонного гарнитура — массивный буфет явно дореволюционных годов с уже облезлым лаком. Ничего особенного, если не считать в углу странную конструкцию, накрытую клетчатым одеялом. Следом за нами, на кухню прикатил Соболев. Я подошел к неизвестной конструкции, показал пальцем на то, что меня заинтересовало и спросил: — Что это у вас там?
Голос Соболева дрогнул:
— Я же только для себя, я не на продажу. Сами понимаете, пенсия маленькая. Вон, телевизор сломался, звука нет. А деньги на мастера где взять? В дом инвалидов не хочу, здоровье потерял, а дом свой не хочу терять. Одному тяжко, но жить можно, тимуровцы навещают, в магазин за продуктами ходят. Женщина от Собеса приходит, тоже помогает.
— Не беспокойтесь, Константин Сергеевич, — успокоил я его. — Ваш самогонный аппарат нас не интересует.
— А зачем же вы тогда пришли? — радостно выдохнул Соболев и неожиданно оживился. — Я, как в аварию попал и оказался на коляске, да еще руку потерял, будь оно все неладно, так пить начал, а водка дорогая, зараза. А руку-то мне листом железа срезало, да еще позвоночник повредило. В тот день мы в ремонтном цехе сверлили лист нержавейки, сверло толстенное на станке лист проворачивало. Мы его тогда уперли краем в колонну, что потолок цеха подпирала. Сверло заедает, лист выгибает, пружинит, а потом бац! Резко выскочил с этой колонны лист и как сабля со страшной силой рассекает мастера пополам и мою руку зацепил. Вот такой со мной был несчастный случай. Только огласке его на моей работе никто не придавал. Затихарили, подмазали охрану труда, еще кого нужно… Не любят у нас на заводе громкие производственные травмы, а если травма мелкая, то вообще на бытовые списывают. Уж сколько раз такое было. Если сломал себе чего-нибудь по мелочи, то делают все так, будто поскользнулся и упал по дороге домой. Чтоб отчетность не портить. Ой, что это я разошелся? Вам же это не интересно, товарищи милиционеры? А, собственно, какие-такие вопросы у вас ко мне? Случилось-то чего?
— Ничего не случилось, — Погодин отодвинул чугунную сковородку с остатками жареной картошки и положил блокнот на стол, а сам сел на самодельный некрашеный табурет самого затрапезного вида, как и сам хозяин квартиры.
— Мы пришли по поводу вашей бывшей супруги… — сразу начал по-существу Федя.
— Веры? — Соболев поскреб щетину. — Уже, почитай год прошел, как ее не стало, — а потом еле слышно добавил. — Туда ей стерве и дорога…
— Открылись новые обстоятельства, — Погодин барабанил пальцами по облезлой столешне. — Почему вы с ней разошлись? Расскажите как можно подробнее. Были ли у не недоброжелатели или враги? Ей кто-нибудь угрожал? Кто ее друзья? С кем она была в близких отношениях?
— Я же рассказывал уже, — поморщился Константин. — Не сошлись характерами, вот и разбежались. Дело житейское.
— А с сыном вы видитесь? — решил вмешаться я.
— А вам какое до этого дело? — вдруг резко ощерился самогонщик и выставил напоказ плечо с отсутствующей рукой. — Я калека, да еще и не ходячий! Никому не нужен, да и обуза немалая. Нет у меня денег, чтобы сыну помогать!
— А разве для этого всегда нужны деньги? — я смотрел в потухшие глаза Соболева, пытаясь уловить в них хоть какие-то остатки отцовских чувств. — Поверьте мне, мальчик очень нуждается в вас. — Я вложил в последнюю фразу всю свою убежденность и правоту.
— Это моя жизнь. Не лезь в нее, — взвизгнул вдруг Соболев. — Откуда тебе знать, молокосос, что нужно моему сыну?
— Знаю, — тихо проговорил я. — Я без отца вырос…
Соболев замолчал. Не раз вздохнул и потер лоб. Потом уже намного спокойнее сказал:
— Зачем ему такой отец? Алкаш. Немощный…
— Не в праве вы в этом деле решать за своего сына… И алкаш — это ваша заслуга. Не нужно валить все на немощность.
— Вы еще слишком молоды, товарищ милиционер. Вы не бывали в таких ситуациях.
— Конечно, проще свалить все на ситуацию, сидеть, ныть и ругать судьбу и всех вокруг. А что конкретно вы сделали чтобы что-то изменить? По-стахановски заливали горе самогоном из самопального аппарата? То есть на это вы способны с одной рукой, сидя в инвалидной коляске? Поймите и примите, что страна вам не поможет. Нет в СССР инвалидов, все люди здоровы и счастливы!
Я помнил еще со студенчества, когда учился на истфаке, как неприглядно обстояли дела с такими, как Соболев. Курсовую даже как-то писал о борьбе диссиденствующих инвалидов за свои права. Приводил пример в своем курсаче — Валерия Фефелова, который, будучи тоже человеком с ограниченными возможностями, даже написал книгу с говорящим названием «В СССР инвалидов нет!» — своего рода «Архипелаг ГУЛАГ» о злоключениях людей с инвалидностью в советских больницах и прочих присутственных местах. Совсем недавно в мае 1978-го он совместно с другими активистами создал “Инициативную группу защиты прав инвалидов в СССР”. Но скоро ее признают антисоветской, а активистов будет преследовать КГБ. 
Соболев был сильно озадачен. Он сидел и размышлял. Мои слова его зацепили. По виску алкоголика даже скатилась капля пота.
— У Веры не было врагов, что вы еще хотите про нее узнать?
— То, что вы в прошлый раз не рассказывали милиции, — ответил я.
— Как вы узнали, что я не все рассказал? — Константин уставился на меня удивленными глазами.
— Тут все просто. Вы злитесь на бывшую супругу. Эта злость грызет вас изнутри. Возможно, вы что-то утаили. Если честно, я просто предположил. Поэтому прошу, расскажите нам все. Это очень важно…
— А как на нее не злиться? — злобно усмехнулся Соболев. — Смотрите, какой я был.
Он кивнул на пожелтевшую фотографию в рамке на стене, с которой улыбался молодой статный парень в заводской робе с лицом работяги, будто бы с советского плаката.
Трудно было узнать в том парне нынешнего Соболева.
— Верочка была красивой и за ней мужики увивались, — начал свой рассказ Константин. — Я внимания не обращал, а когда стал инвалидом, стал на многое обращать внимание. Дома ведь целыми днями сидел, а она вечерами задерживаться стала. Все говорила, что родительские собрания, которые она проводила в школе, затянулись. Я хотел ей верить, но потом в доме стали появляться дорогие вещи: швейная машинка, посуда какая-то, колечко золотое, безделушки… Я спрашивал, откуда все это, она отвечала, что мать подарила. Но я тещу знаю не первый год. Она бабка не вредная, но никогда нам не помогала. С ее пенсией особо не разбежишься. Однажды Вера пришла домой совсем поздно и пьяная. Я не выдержал и врезал ей. Фингал на пол лица был. Она обозвала меня никчемным калекой и уродом. Сказала, что Андрюшку, сына своего я больше не увижу. Забрала его и переехала к матери. С тех пор ее и сына я больше не видел… Только на похоронах. Вот про это все: про подарки, про рукоприкладство свое, я вашим и не рассказывал. Стыдно тогда было в этом признаться, что она хахаля себе завела и рога мне с ним наставляла.
— А теперь? — спросил я.
— А теперь не стыдно. И так на самом дне, ниже некуда…
— Вы знаете, с кем она встречалась? — продолжил опрос Погодин.
— Да откуда ж. Знал бы убил… Один раз видел, как ее Волга белая, ГАЗ-24, подвезла к дому. Я на лавочке во дворе сидел — соседи пожалели меня, спустили во двор. Не ожидала она меня на улице встретить. Смутилась, сказала, что такси это. Только я в машину глянул, когда она мимо проезжала совсем близко, не было там счетчика. Странное такси получается, без счетчика-то…
— Кто был за рулем? — оживился я. — Вы номер не запомнили?
— Не разглядел я, он морду отвернул, а на номера нет привычки смотреть. Да если бы и посмотрел, столько времени уже прошло…
— Больше никого возле Веры не видели. Может, сама что-то рассказывала или кто из знакомых?
— Никого не видел, а от нее слова в последнее время не вытянуть было. Совсем отстранилась. Я вон, с Мурзиком чаще разговаривал, чем с ней.
— Ясно, — я встал. — Спасибо, вам Константин Сергеевич за оказанное содействие. У меня будет еще к вам необычная просьба. Навестите все-таки Андрея. Приведите себя в порядок и побудьте с сыном. Он матери лишился, не лишайте его, пожалуйста, и отца. Хорошо?
Глаза Соболева покраснели. Он провел по ним рукой и отвернулся:
— Всего хорошего товарищи милиционеры. Выход знаете где.
Мы вышли на лестничную площадку. Соболев не стал провожать. Только закрыли дверь, как услышали звон и грохот из квартиры. Я рванул дверную ручку и, заскочив внутрь, бросился на кухню. Соболев, тяжело дыша, держал в руке табурет. В углу рассыпались по полу раскуроченные части самогонного аппарата.

Глава 9

На “переговоры” с отпрыском Зинченко кроме Погодина, я взял еще и Быкова. Как-никак он его школьный товарищ, поможет нам выманить негораздка из-под папиного крыла. Объяснил Антохе ситуацию, и тот без проблем согласился.
Парадная подъезда в доме, где обитала семья Зинченко напоминала холл солидного учреждения. Пафос мраморной отделки стен и настенные светильники в виде факелов резали глаз непривычной роскошью.
Я невольно залюбовался. Даже в мое время “прихожки” элитных домов попроще выглядели. Пока обычные советские граждане ютились в бараках и коммуналках и были несказанно рады получить отдельную квартиру в панельной хрущевке с тонюсенькими промерзающими стенами, без лифта, с крошечной кухней и смежными комнатами, для некоторых категорий был доступен совсем иной уровень комфорта. В пресловутых сталинках размещали привилегированную касту. Помимо номенклатурных работников в нее входили (считаю, вполне заслуженно) академики, ведущие медики, дипломаты, писатели, художники, а также генералитет и директора значимых предприятий. В СССР все были равны. Рабочие равны между собой. Элита между собой…
Лифт напоминал маленькую уютную комнатку, отделанную под красное дерево
Погодин присвистнул:
— Живут же люди… А мы с мамкой в коммуналке ютимся. Мне квартиру не дают, хоть и милиционер. Потому что семьи нет.
— Так в чем же дело? — я посмотрел на напарника с хитринкой. — Женись, может хоть прыщи пройдут.
Погодин скривился, но промолчал. Лифт вынес нас на пятый этаж. Лестничная площадка больше напоминала просторный холл. Вот и нужная дверь. Обита материалом, похожим на кожу. Скорее всего натуральная, вряд ли дерматин.
Мы с Погодиным спрятались за углом, а Быков нажал кнопку звонка, стилизованную под бронзу. Послышалась мелодичная трель. Другой дом, и “музыка” другая.
Щелкнул замок, и на пороге в велюровом халате “падишаха” нарисовался сам Зинченко. Я краем глаза наблюдал за происходящим, чуть высунувшись из-за стены.
— Здравствуйте, Сергей Сергеевич, — как можно дружелюбнее проговорил Быков. — А Женя дома?
Холеная морда номенклатурщика вытянулась:
— Быков? Что ты здесь делаешь? Зачем тебе мой сын?
— Да так, — улыбнулся Антон. — Сто лет не виделись. С выпускного, считай. Вот хотел повидать старого школьного товарища.
— Что-то я не припомню, чтобы вы были друзьями. Что тебе от него надо?
Вот сука… Недоверчивый. Работа сделала его подозрительным и скрупулезным.
— Честно, говоря, Сергей Сергеевич, — придумал на ходу Быков, — я к Жене за советом пришел. Он в школе был очень рассудительным, я всегда обращался к нему за помощью в некоторых щекотливых ситуациях.
Комплимент в адрес любимого отпрыска подействовал на Зинченко волшебным образом. Каждый родитель готов обманываться и видеть в своем чаде самого умного, талантливого и особенного человека и, все равно, если это даже немного противоречит действительности и здравому смыслу.
— Женька! — крикнул Зинченко в глубь квартиры.
— Чего? — донесся оттуда недовольный голос.
— Иди сюда! К тебе одноклассник пришел!
— Какой еще одноклассник?
— Иди, сам увидишь, — Зинченко старший исчез, а вместо него появился младший.
— Быков? — лицо младшего вытянулось также. — Привет!
— Привет, Женёк! Скучал? Есть минутка? Переговорить бы нужно…
— Ну заходи…
— Да не-е… — переминался с ноги на ногу Быков. — Дело деликатное и очень важное. Давай в подъезде…
В голосе Антона сквозила загадочность. Он напустил интригу, и это сработало.
— Ща, погоди, обуюсь, — кивнул Женя.
Он вышел из квартиры:
— Пошли на балкон.
— В вашем доме есть общий балкон?
— Даже целых два, на каждой площадке, — кивнул Зинченко младший.
— Ого! Ну пошли…
Мы с Погодиным шмыгнули за ними следом. С балкона открывался великолепный вид на город. Я захлопнул за собой дверь поплотнее. Маленько не рассчитал и бухнул слишком громко. Зинченко вздрогнул и обернулся. Его всегда спокойное и “уставшее” от сытой жизни лицо вдруг исказила гримаса. Он сник, узнав меня:
— Бить будете? Папа вас потом найдет…
— Да на хрена ты нам сдался, — я протянул руку. — Привет, Женя! Мы по делу. И мы из милиции.
Погодин сверкнул корками, а я как бы невзначай пропустил это действо:
— У нас вопросы по краже шубы. Сам понимаешь, папаша твой не даст спокойно поговорить…
— Ты что в милиции работаешь? — брови Жени подвинули лоб наверх.
— Есть такое.
— Я уже вашим все сказал, — с облегчением выдохнул мажор. — Идите лучше дворников допрашивайте. А ты Быков, гад, выманил меня хитростью. Не ожидал такого от тебя. Не товарищ ты мне больше…
— Не горячись Женя, — Антон с едкой ухмылкой придвинулся вплотную, глядя прямо ему в глаза. — Я-то не из милиции, я и двинуть могу ненароком…
Зинченко сразу переменился, его глазки затравленно забегали по сторонам, казалось, он вот-вот закричит: “Милиция”. Но милиция уже тут, и кричать незачем…
— Антоша, ты что? — мигом переобулся мажорчик. — Я же так, ляпнул, не подумав. Это же я. Твой школьный товарищ. Помнишь, как мы вместе с биологии сбегали? Ты говорил, что не любишь про устройство кишков слушать. И меня за компанию тащил.
— Помню, — кивнул Тоха. — Ладно… Спасла тебя биология в этот раз. Следи за языком, Женёк…
Я кивнул своим напарникам, и те покинули балкон. С Зинченко я собирался побеседовать один. Так проще контакт наладить.
— Слушай, Жень, — начал я. — Мы расследуем кражу шубы из вашей квартиры. Помоги нам…
— А что ее расследовать? Я говорил отцу не заявлять, но там мамка истерику устроила, ее любимая шуба была. Она ментов вызвала. Даже на ваших кричала, что, мол, если не найдете, погон лишитесь. Батя ее еле угомонил. Так что на шубу мне по барабану. Это у матери бзик.
— А почему вы заявлять не хотели? — я изобразил простачка.
— А что толку, — надменно бросил Зинченко, — все равно не найдете!
— Кроме шубы больше ничего не украли? Неужели в целой квартире больше ничего ценного не нашлось?
— Петров, мы уже твоим товарищам из органов все объяснили, почитай дело, если не помнишь, что, да как. И вообще? Как ты в милицию устроился без образования?
— Уметь надо, я тебе вот что скажу. Найдем мы шубу, а при ней еще и камешки и золото будет. Что тогда?
— Какое еще золото?
— Жень, думаешь я не понимаю? У твоей семьи жизнь другая, иной достаток и положение. Вы в другие магазины ходите, в других квартирах живете. И папа твой, наверняка, на охоту ездит в такие угодья, где жирные звери сами на охотника бегут, и за границей вы отдыхаете, так? В спокойные и идейно близкие нам страны ездите. Был в Болгарии или Югославии? По глазам вижу, что был. Может, и к Фиделю “в гости” даже летал. И музыку заграничную ты слушаешь.
— Что ты несешь, Петров?
— Тише, Женя. Футболка на тебе импортная. Чьи это рожицы на ней с такими патлами нарисованы?
— Ты все равно их не знаешь, — буркнул Зинченко.
— Ошибаешься, группа Queen во всем мире известна. Только в СССР пластинок их мало, можно сказать, почти нет. А у тебя есть. Ведь так?
— Чего тебе надо, Петров?
— Да я же все понимаю, Женёк. Я ж не из зависти. Если есть люди, должны быть и боги. Должны же мы кому-то поклоняться. Ты не сердись… Вижу, что не хочешь, чтобы мы шубку нашли. А все почему? Потому что камешки при ней могут быть. А когда жуликов колоть будем, они за камешки расскажут, где их раздобыли. А потом милиция с папы твоего спросит. Хотя, нет… КГБ подключится и вопросы будет неудобные задавать по поводу таких нетрудовых доходов.
Зинченко насупился. На его виске запульсировала жилка. Он теребил бегунок молнии на импортной кофте:
— К чему ты клонишь?
— Давай так, Жень, — я дружески похлопал его по плечу. — Ты мне даешь расклад по шубке, без всяких баек про “забыл закрыть двери”, а я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы камешки эти не всплыли. Рано или поздно они все равно засветятся. Если с инспектором Погодиным мы найдем воришек первыми, я по старой дружбе тебе подмогну.
— Я так и не понял, — Женя с подозрением уставился на меня. — Зачем тебе это? Хочешь драгоценности к рукам прибрать?
Ага… Лед тронулся, господа присяжные заседатели… Все-таки камешки были. Проболтался Зинченко.
— Сам понимаешь, висяк нам ни к чему. Мы, как молодые сотрудники должны себя показать, на нас повесили это дело. Мы должны зубами землю грызть, проявить свое рвение, так сказать. А на что нам камешки? С ними под прицел КГБ можно попасть. В заявлении только шуба указана. Вот ее и вернем. И мама твоя обрадуется. И не будет отцу мозг выедать, что, мол, надави на ментов, используй свои связи, почему ты ничего не делаешь? Есть такое? Вижу, что есть… Нам раскрытое преступление, а вам семейное благополучие и спокойствие. Ну так что? Поможешь?
Зинченко сопел, пыхтел и чесал затылок:
— Черт с тобой, расскажу. Только обещай, что между нами останется.
— Зуб даю, я же не под протокол. Так сказать, в доверительной беседе. Использую только, как оперативную информацию.
— Это как? — насторожился Зинченко.
— Только в целях поимки злодея, без официальной огласки…
— А-а… Ну нормально. В тот вечер мы с отцом дома были. В дверь позвонили. На пороге стоял представительного вида дядька в сером плаще и шляпе такой, как у сыщика или шпиона. Он показал отцу удостоверение и сказал, что у его ведомства к нему несколько вопросов. И вежливо, но таким ледяным голосом, что у меня мурашки по спине забегали, попросил проехать его с ним. Отец сразу как-то сник, даже возмущаться не стал, что меня очень удивило. Стал собираться. Мужик этот сказал ему взять на всякий случай сменное белье. Пока мы с отцом собирали ему чемодан, мужик в квартире нас ждал. Мы за ним не смотрели. Батя вообще чуть не плакал. Я таким убитым его еще не видел. Что-то надумал себе лишнего. Я возле него крутился, чемодан помогал искать. Только потом до нас дошло, что в тюрьму со своим хабаром не берут. И одежду там дают и постельное. Батя, как только это понял, сразу из комнаты выскочил. Но поздно было. Мужика и след простыл. Исчезла шуба из прихожей, а из шкатулок, что на антресоли в гостиной стояли, все мамкины украшения испарились. Не успели мы опомниться, как мама домой заявилась, и пяти минут не прошло. Батя на эмоциях сдуру ей все и рассказал. Та заверещала, и мы сами не заметили, как она вызвала в милицию. Ваши приехали, отец хотел все на ложную тревогу списать, но маманя заистерила, и пришлось накатать заяву по шубе.
— Очень интересно, — я задумчиво теребил подбородок. — Так получается вас мошенник обчистил? Вот это поворот. И что же твой батя такой маститый и опытный повелся на развод?
— Так у страха глаза велики, — Женя понизил голос. — Сам понимаешь, у всех партийцев рыльце в пушку. Есть чего бояться. А когда перед лицом корками красными машут и голосом таким могильным разговаривают, тут уж не до смеха. Артист дядя еще тот, почище товарища Тихонова будет.
— А как выглядел он? Рост, цвет волос, возраст?
— Да хрен его знает. Он так пронзительно смотрел на нас, что я в ответ взглянуть боялся. Помню, глаза только колючие и шляпу эту с плащом. Больше ничего.
— Н-да-а…. Ладно Женя, спасибо… Будем искать. Но сразу скажу, мошенника найти сложнее, чем воришку. Мошенник умнее, продумывает все на два шага вперед, спонтанно ничего не делает.
— Ну черт с ним, — повеселел Зинченко, — мне главное, чтобы цацки не всплыли, а то припрут батю. А шубу не жалко, мать только жалко…
— А ты чего не в Москве? — сменил я тему. — Ты же на дипломата собирался поступать.
— Да-а… — поморщился Женя. — Мутная история. Не хочу об этом говорить.
— А я думал, ты уже в МГИМО учишься. Ты же такой перспективный был, рассудительный… — попробовал я зацепить его самолюбие.
— Да там потаскуха одна виновата, — нехотя ответил одноклассник. — Не хочу об этом. Потом как-нибудь расскажу…

* * *

На сегодняшней тренировке Саныч нас почему-то с Быковым не гонял. После традиционной разминки определил нас в отдельный угол и заставил заниматься растяжкой.
— Саныч, — возмущался Тоха. — Мы тебе что? Балерины, чтобы шпагаты и плие отрабатывать. В спарринг не хочешь ставить, дай хоть по груше помолотить.
— Силы берегите, пионеры, — ехидно огрызался тренер. — Завтра они вам пригодятся.
— Завтра же воскресенье! — недоумевал Антон. — Тренировки-то нет!
Но Саныч сделал вид, что претензию не расслышал. А может и правда дни попутал. Нафига нам силы на воскресенье?
Мы несколько раз пытались смыться из “балетного” угла, но тренер бдил, как вертухай на зоне. Ничего у нас не вышло. Когда тренировка закончилось мы побрели в раздевалку вслед за малышней. Даже близкие нам по возрасту боксеры, казались по сравнению с нами пигмеями с острова Гаити, или где там они живут, не помню… До раздевалки мы не дошли, Саныч отловил нас, преградив путь своей старой, но крепкой тушкой:
— А вас я попрошу остаться.
В его голосе чувствовался подвох… Вот, не хотел же я сегодня на тренировку идти. Как знал. Потюлениться собирался, а все Быков виноват. Заехал за мной и уговорил…
— Вот что, ястребы мои сизокрылые, орелики зоркоглазые. Не для того я вас столько растил, чтобы вы просто так булки на тренировках разминали.
— Саныч? — удивился Тоха. — Ты это к чему?
— Завтра областные соревнования на кубок Попенченко. Так что в девять часов, чтобы были, как штык во дворце спорта.
— Э-э… Тренер! — взвыл Быков. — Мы так не договаривались!
— Знаю, потому ставлю в известность вас в самый последний момент. Чтобы хандра у вас или другой геморрой не открылись. Ничего не знаю, я заявку на вас подал. Отступать поздно, как говорится, за нами Москва…
— Это ты хитро, Саныч, придумал, — улыбнулся я. — Я бы тоже не согласился. Но раз Москва за нами, делать нечего. Придется биться.
— А мне пофиг на Москву, — Быков все еще не терял надежды отлынить. — Можно я не приду? Я вообще-то пиво собирался с другом пить (он многозначительно глянул на меня), — И потом… Мы ни разу не участвовали в соревнованиях. Зачем тебе наш позор?
— Отставить панику, — гаркнул тренер. — Когда-то надо начинать. Вам уже по восемнадцать, это для ДЮСШ предел. Выпну вас на следующий год, как бездомных собачат, вот и пейте тогда свое пиво и сикайте криво. А пока вы мои. Я душу в вас вложил, а вы старика уважить не хотите.
— Ладно… — пробурчал Быков. — Только ты на старика никак не тянешь. Что уж прибедняешься-то совсем?
— А как еще с вами лосями разговаривать? Только на жалость и давить… Завтра в девять регистрация участников, потом взвешивание. С утра не есть и не пить. Соревнования юбилейные, для города важные. Шишки разные партийные приедут на трибунах отметиться. Так что не подведите ребятки. Хорошо?..

Глава 10

Немного боксерской терминологии для лучшего понимания главы:
Джеб — прямой удар, передней рукой (из стойки правши — удар левой).  
Апперкот — удар снизу вверх  
Оверхенд — удар наносится по верховой дуге над руками соперника в голову, обрушиваясь на него под неудобным углом  
Хук (крюк) — удар сбоку  
Дворец спорта Новоульяновска на самой окраине города был построен совсем недавно. Добираться туда пришлось с двумя пересадками. На высоком бетонном крыльце меня уже ждали Быков, Погодин и Трошкин.
Последних двоих я пригласил в качестве группы поддержки. Илья согласился сразу, еще и притащил пару прыщавых товарищей по КВН-ой команде. Это Саныч приказал привести с собой в обязаловку несколько болельщиков. Сказал, что тогда проигрывать нам будет стыдно, а побеждать вдвойне приятно.
Погодина пришлось поуламывать, как красну девицу. Когда я позвал Федю, тот пытался спрыгнуть, мотивируя тем, что вставать по воскресеньям в такую рань могут только колхозники, которым коров доить перед выгоном, и люди почтенного возраста, в силу того, что за всю жизнь они уже выспались…
Я пригрозил ему своим неучастием в “шубном деле”, сказав, что если он не поддержит боевого товарища на его первых в жизни (прошлую в расчет не берем) соревнованиях по спортивному мордобою, то будет раскрывать «висяк века» в одиночку. Угроза подействовала, кнут всегда был эффективнее пряника, и Федя, как видно, прискакал к назначенному месту еще раньше меня.
Он стоял на крыльце, засунув руки в модные, но непомерно широкие штаны и о чем-то оживленно болтал с Трошкиным. Отлично, успел с ним познакомиться. Быков молча курил и хмурился. Наверное, размышлял о предстоящих соревнованиях. Видно, что волнуется.
— Привет, бригада, — я протянул каждому руку. — А ты сигарету брось.
Я повернулся к Антону:
— Не в кабак пришел.
Я попытался выхватить у него зажатый в зубах бычок, но Тоха был к этому готов. Резво отклонился с шагом назад:
— Ну, ты же знаешь, Андрюха! Если не покурю, уши опухнут. В поединке мешаться будут.
— Смотри, как бы тренер тебя не застукал, чебурашка. А то эти самые уши оборвет. Тебе дыхалку перед боем беречь надо, а ты смолишь, как дед Щукарь.
— Саныч уже внутри, вперед нас пришел, — Антон докурил сигарету быстрыми короткими затяжками и ловко отбросил окурок за пределы крыльца щелчком пальца.
Вот паразит, сколько раз его ругал за “культуру чистоты”, а ему пофиг. Мы зашли внутрь. Свод просторного холла подпирали белокаменные колонны, увенчанные вылитыми из бронзы виноградными лозами. На стенах сверкала мозаика с изображением спортсменов всех мастей: от метателя копья до шахматиста.
Сейчас нет компьютерных игр, и шахматы особенно в почете. Шахматные кружки, секции, школы и даже факультеты наводнили страну. В каждом уважающем себя парке имеются крытые павильоны со столом-доской для игры. Издается куча учебной литературы по этому профилю. Есть даже байка, что Бобби Фишер специально выучил русский язык, чтобы изучать Советские книги по шахматам.
У выставленного в холл стола регистрации нас встретил Саныч, он теребил молнию своей неизменной олимпийки:
— Где ходите? Я вас уже отметил, бегом в раздевалку.
Тренер явно нервничал. Времени еще было вагон, а он нас торопил. В первый раз его таким видел. Ну, из всех его воспитанников участвовали в соревнованиях только мы с Быковым. Остальные возрастом не вышли. Мы сегодня выступали среди юниоров 18–21 лет. Не дети уже, но и не дядьки еще.
После раздевалки выстроились на взвешивание. Весы-платформа больше напоминали устройство для взвешивания мешков с комбикормом или картошкой.
Я собирался уже встать на них, но вперед меня бесцеремонно втиснулся угловатый малый с лицом Валуева и ростом на полголовы выше меня. Видно, что не новичок: массивный лоб и непробиваемые скулы, пережившие немало боев.
Он оттолкнул меня плечом и первым запрыгнул на весы. От такой наглости я еле сдержался, чтобы не начать раунд прямо здесь и сейчас, без перчаток. Но вовремя остановился. Дисквалификация мне ни к чему. Саныч вон как ради нас старается. Справки вымутил, сам помятый ходит, наверняка ночью ворочался и плохо спал. Давненько, видать, старшаков в бой не выпускал. Забыл, как это волнительно…
“Валуев” слез с весов и, кинув на меня презрительный взгляд, мол, понаехали провинциалы, скрылся в толпе.
Я, наконец, взгромоздился на весы. Семьдесят шесть с копейками. Норм. В категорию среднего веса проскочил со свистом.
Следующим взвешивался Быков. Он плавал между полутяжелым и тяжелым. При взвешивании втянул живот, чтобы проскочить на ступень ниже, но не помогло. Судья записал его в тяжи.
— Опять сладкое трескал? — шипел на него Саныч. — Я тебе что говорил? В бане вчера пропотеть и не жрать.
— В бане потеть я могу, — оправдывался Антон, — но без еды сдохну. Уже часа через четыре буквально. Прости, тренер, но не готов я ради соревнований помереть.
Саныч махнул рукой и стал его инструктировать:
— Соперники тяжелее тебя будут, так что ты на рожон не лезь. Потанцуй, измотай, прощупай. Ударами поразменивайся. В скорости твое преимущество. Понял?
— Понял, буду сайгаком от них бегать, замучаются догонять.
— Балбес ты, а не сайгак. Левой работай больше, она у тебя хлесткая. Такого удара обычно никто не ожидает.
— А мне что делать? — спросил я.
— Тебя учить — только портить, — поморщился тренер. — Сам прощупаешь противника и тактику выберешь. Не буду лезть, если что, по ходу подскажу.
— Вот те раз! Быкову, значит, инструктаж подробный, а меня — как котенка под каток?
— Сам, Андрей, давай сам. Верю в тебя. Не знаю, откуда у тебя чуйка в таком сопливом возрасте. Но ты чувствуешь бой, будто не один поединок провел.
— Ладно, разберемся… — вздохнул я. — Эх… Жаль, ногами нельзя бить.
— Ноги для футбола, а у нас искусство. В первый день не переусердствуйте, — наставлял тренер. — Берегите силы.
— Как это в первый день? — в один голос воскликнули мы с Быковым.
— Первый раз замужем? Вижу, что в первый. Один день — один бой. Вот вам справки от спорткомитета на работу для освобождения.
Блин… Я и забыл, что в любительском боксе поединки несколько дней длятся. Это профессионалы между боями несколько месяцев “отдыхают”. В студенчестве я боксировал, но это когда было… А когда, уже будучи сотрудником, за "Динамо" по рукопашке выступал, там укладывались в один день.
Первыми начались бои у “мухачей”. Бойцы легких категорий скакали по рингу, как кузнечики и молотили друг друга со скоростью пропеллера без всякой усталости. Мы успели размяться и наблюдали за представлением с трибуны.
Трошкин опустошил уже бутылку лимонада и ерзал на скамье. Его дружки КВН-щики сидели чуть поодаль и что-то оживленно обсуждали, периодически гогоча.
— Я в туалет, — сказал Трошкин и испарился.
Вернулся минут через десять. Волосы всклокочены, под левым глазом краснота, грозившая перерасти в синяк.
— Представляете, — задыхался он. — Я в туалете какому-то бугаю случайно на ногу наступил, так он мне подзатыльник залепил.
— На подзатыльник это не похоже, — скептически произнес я, разглядывая боевые ранения. — Не знал, что ты драчун.
— Да я-то что, я ему вежливо попытался объяснить, что не специально по ноге проехал, что с его стороны нехорошо незнакомым людям подзатыльники отвешивать, а он мне сразу в глаз. Синяк, наверное, теперь будет. Да? Что я Зверевой скажу? Она же начальник мой…
— Прям так сразу в глаз? — недоверчиво спросил Погодин.
— Ну, не сразу… Я еще свои слова шуткой КВН-ской приправил, а он юмора не понимает — и в морду.
— Не ной, Илюха, шрамы украшают мужчинок. Разберемся с твоим бугаем, после соревнований покажешь. Сейчас не до него.
— Так вот же он! — Трошкин тыкнул пальцем вниз. Возле ринга в составе команды из Новоульяновской школы милиции терся тот самый “Валуев”.
— Мерзкий тип, — кивнул я. — Потерпи. Спросим с него. Пока нельзя. Дисквалификация за неспортивное поведение нам ни к чему. Ладно, я вниз пошел. Мою фамилию объявили, готовиться пора к выходу. Орите за меня погромче. В соперника помидоры швыряйте. Чем гнилее, тем лучше. Взяли с собой?..

* * *

Я вышел на ринг. Моим соперником объявили некоего Сипкина. Он перелез через канаты и уставился на меня злобными глазками, будто пытался напугать еще до боя. Это оказался старый знакомый “Валуев”. Вот так сюрприз… Буду против курсанта выступать.
Я глянул на трибуну, Трошкин что-то восторженно орал и махал руками. Еще бой не начался, а он уже так усердно болеет.
— Бокс! — махнул рукой рефери.
Сипкин коряжист и сложен, как скала. Ни капли жира, лишь мослы, обросшие мышцами. Судя по пассатижной морде, в боксе не первый год. Черт! Тертый калач мне попался в первый день. Руки у него длиннющие, как у гориллы.
Я начал двигаться и прощупывать противника. Надо держаться за пределами его ударной дистанции. У длинноруких преимущество в этом плане. Этот явный аутфайтер, будет гасить атаки джебами, не пуская меня в ближний бой.
Ну что ж, поехали! Я подскочил к Сипкину на разумное расстояние и провел энергичный обмен ударами. Длинными, пристрелочными. Почти сразу пришлось шустренько уходить корпусом в сторону, чтобы избежать его длиннющих, как грабли, рук.
Вот черт! Ему действительно не нужно особо напрягаться, достаточно просто выбрасывать левую вперед и зарабатывать очки. Подступиться мне будет сложно.
Сипкин сыпанул новую порцию левых прямых, мне пришлось сноровисто сделать пару полушагов назад, а потом вообще отскочить чуть ли не к самым канатам. Бляха! Не нравится мне это!
Бронелобый явно чувствовал свое превосходство, даже успел ухмыльнуться. Вот гад! Привык, наверное, колошматить “среднеруких” противников, как я. Но рано радуешься. Стрижка только начата!
— Работай, Петров, двигайся! — орал Саныч из моего угла. — В ближний входи! Аккуратно!
Совет дельный, тренер х*рни не скажет. Я начал передвигаться еще быстрее. Конечности мои покороче, поэтому я и подвижнее. Сипкин продолжал мерять меня взглядом, полным превосходства, он знал, что я так поступлю. Все так делают. К таким ухищрениям он был готов и умело держал меня на дистанции, прикрывая правой перчаткой свою челюсть. Эта перчатка у него, казалось, прилипла к лицу. Но я знал, что стоит лишь зазеваться и раскрыться, как она выстрелит почище пушечного ядра.
Что же делать? Тактику надо менять. А если попробовать?… Хрен, знает, получится ли? Что, если прорваться поближе, вынудить его на хуки и апперкоты, обменяться ударами, пробить защиту? Проверим, каков “Валуев” на ближней.
Я приблизился к противнику, отстреливаясь от него прямыми, не забывая слова Саныча об "аккуратности”. Поражающую зону длиннорукого пришлось пересечь два раза. Сначала для того, чтобы войти на ударную дистанцию, и второй раз, после обмена хуками, чтобы выскочить из нее.
Вроде обошлось. Один раз даже зацепил его скользом в скулу. Повторил. Но все мои финты и обманки к тому времени он уже просек. Пришлось спешно ретироваться, вдогонку он кинул прямой и настиг мой лоб. Не страшно, но очков ему добавили. Черт!
Я “танцевал” вокруг Сипкина, вынуждая его открыться, дернулся вперед и напоролся на кулак. Твою мать! Чувствительно! Опять очки противнику.
— Куда лезешь, Петров! — орал Саныч. — Думай, Андрюша, думай!
Противник продолжал лупить по мне прямыми, удерживая на расстоянии. А я, как в той песне Высоцкого, пока работал вхолостую. Непривычно с таким противником тягаться. Не было в секции у Саныча подобных техник, потому что коротыши там все, кроме меня и Быкова.
Наконец, мне удалось достать его крюками. Бац! Бац! Есть контакт! Он чуть откинулся и сразу начал стрелять боковыми. Ах ты, гад! Я снова ушел, сделав вид, что опять собираюсь выйти на обмен, и отодвинулся на безопасную дистанцию. Спиной почувствовал пружинистую преграду. Бляха! Я прижат к канатам! Нырнул вбок и вырвался из блокировки.
— Вот так! — Саныч уже был где-то совсем рядом, не удержался и бегал вдоль канатов. — Молодец, двигайся!
Тогда я пошел на обман. Снова нырнул в сторону, делая вид, что буду и дальше бегать по рингу. Сипкин ломанулся за мной, пытаясь зажать меня в угол. Я в ответ швырнул комбинацию из трех джебов и очутился совсем рядом с ним, так как тот двинулся вперед, ожидая, что я буду от него убегать.
Я выждал момент, когда боксер закончит атаку, и скакнул к нему в тот самый миг, когда он вернул руку на место. Теперь мы близко. Началась жара! Я целил удары по корпусу, пытаясь сбить дыхалку. Сипкин, офигевший от такой дерзости, решил отомстить мне за это и отвечал чувствительными хуками. Удары проходили вскользь, но все же приносили ему очки, а мне “сбивали прицел”.
Я изловчился и пробил мощный левый боковой, затем выкинул удар справа, целя в ухо. Он отклонился, потерял в атаке долю секунды, и это дало мне возможность подскочить к нему еще ближе, там, где длинные руки уже не преимущество.
Я тяжело дышал, но и сопернику нельзя давать передышки. Лучше загнать его в защиту и не давать нападать. Если ринется в атаку, не успею выйти из его ударной дистанции.
Я совсем сократил расстояние между нами, но Сипкин повис на мне и взял в клинч. Мои руки оказались, будто связаны. Я безуспешно пытался достать хотя бы до печени противника.
Дзинь! Прозвенел гонг. Конец первого раунда. Фу-ух! Тяжко…
Я опустил руки, но чуть не получил апперкот в челюсть уже после гонга. Еле успел отклонить голову. Перчатка скользнула по щеке. Вот падла! И так по очкам выигрывает, еще и грязно бьется. И судьи промолчали. Будто так и надо. Не заметили, что ли? Мыло с них сварить надо!
Тяжело дыша, я уселся в свой угол. Саныч выпорхнул на ринг и обмахивал меня огромным полотенцем. С меня бежали целые ручьи. За один раунд сжег столько энергии, сколько за обычную тренировку.
— Думай, Петров! Думай, голову включай, как его достать. Это не хухры-мухры, а мастер спорта.
— Ежа мне в перчатку! — ругнулся я. — То-то я смотрю, непробиваемый! Мастер-ломастер…
— А ты что, не слышал, как его объявляли?
— Я кроме твоих криков, Саныч, ничего не слышу!
— Молодец! И теперь слушай! Дави его на короткой. Но не переусердствуй. Перегореть можешь. У него выносливости — вагон, стреляный воробей. Вернее, дятел. Долбит и долбит без устали!
Дзинь! — второй раунд.
Я встал. Только сейчас до меня дошло, насколько хорош и опытен оказался Сипкин. Он буквально читал каждое мое движение. Когда я пытался к нему приблизиться, успевал отойти на удобную дистанцию и продолжал осыпать меня джебами. Тактика его проста, но надежна, как калаш.
Когда я пытался уйти, он тут же изменял дистанцию, стараясь создать между нами критическую зону. И уже с удобного для себя расстояния безнаказанно вколачивал в брешь моей защиты удары и зарабатывал очки. Когда я пытался достать его прямым длинным, он успевал выкинуть навстречу удар еще длиннее.
С-сука! По очкам я проигрываю, это точно! Если и дальше так пойдет, то победы не видать. Или вообще на правую напорюсь — и нокаут. Устал, как собака, и язык на плечо. Надо что-то менять.
К черту финты и обманки! Буду напролом, но без крайнего фанатизма. Вперед! Бац! Бац! Это принесло некоторые плоды. Вот где его слабое место, вот где иголочка в яйце! Сипкин продолжал отстреливаться от меня длинными ударами, и это давало возможность подлавливать его на контратаке.
Окрыленный успехом, я сблизился с противником и ударил оверхендами. Удары сыпались по верхней линии, над руками соперника в голову и обрушивались под крайне неудобным для него углом. Проходили даже выше, чем его голова. Кулак бил немного сверху.
Ага! Получилось! Несколько раз зарядил ему в морду! Для советского бокса тех времен это было нетрадиционным приемом. Не совсем неизвестным, но редким. Его часто использовали иностранные боксеры против высоких и длинноруких противников.
Я придерживал оверхенды до последнего, решив использовать их в крайнем случае, так как не был уверен, что это вообще сработает. Но неожиданно против такого удара у Сипкина не оказалось эффективной защиты. Не привык он к такому напору. Тем более, что бил я в сочетании с обманками.
Я отвлек противника, заставил его открыться: пробил серию быстрых прямых ударов для острастки. Махал вполсилы, играючи. Сипкин клюнул, чуть опустил руки, решив передохнуть перед атакой. Еще секунда, и он контратакует. Но я с припрыжкой зарядил ему мощный оверхенд прямо в голову. Вложился в удар, выкрутив туловище сверху вниз, и еще добавил энергию опорной ноги. Целился не прямо в морду, а чуть за ней, в глубину мозгов. Бац! Удар получился хлестким. На ошибку права нет. Иначе бы я открылся, и тогда — хана.
Сипкин не ожидал такого расклада. Перчатка врезалась прямо в челюсть, выбивая брызги пота. Боксер зажмурился, его лицо сморщилось, как высохшее яблоко. Голова откинулась и, словно срубленный дуб, Сипкин повалился назад. Бум! Грохот удара о настил, будто барабаны победы возвестили о моем триумфе. Есть!
Как говорила тетя Таня: “Спокойной ночи, малыши”…

Глава 11

Сипкин лежал, раскинув руки, и не шевелился. Глаза закрыты, лицо белое. Я даже стал опасаться, как он там. Судья махнул рукой, возвестив об окончании поединка.
На ринг выскочила шустрая медичка в белом халате с цинковым громоздким ящико-чемоданом. Присела на колени возле поверженного, раскрыла свой сундучок и стала колдовать с ваткой и бутыльком. Нашатырь, наверное. Но он не понадобился.
Боксер очнулся и, опираясь на подоспевшего тренера и товарищей по команде, встал. Заозирался по сторонам, соображая, что произошло. Никак не мог поверить в свое поражение. Даже порывался что-то сказать судье, но тренер встал между нами и одним кивком охладил его пыл.
Трибуны кричали лишь голосами Трошкина и Погодина. Остальные зрители не спешили приветствовать победу новичка, который неожиданно завалил их любимчика. От Новоульяновской школы милиции добровольно-принудительно прислали целый взвод болельщиков. Пареньки в серой милицейской форме с пустыми галунами погон расселись на лавках трибун, как галчата, искоса кидая на меня недовольные взгляды. Обиделись коллеги, бывает…
Свита Сипкина хотела увести его с ринга под руки, но он отмахнулся, мол, все нормально, мастер спорта сам на ногах стоял и будет стоять. Смотрел на меня так, будто я забрал у него самое дорогое в жизни. Всем своим видом показывал, что выиграл я нечестно… Выигрывать легко, проиграть сложнее. Сипкин проигрывать пока не научился.
Рефери взял нас за руки и, объявив победителя, поднял мою. Зал опять “взорвался” выкриками Трошкина и Погодина. Им вторили жидкие аплодисменты нейтрально настроенных зевак, подхвативших приветствие чисто по инерции.
Победа! Но не так я ее представлял. Ни тебе брызг шампанского, ни визга поклонниц и вспышек камер. Будто не поединок выиграл, а за хлебом сходил.
— Молодец, Петров! — ко мне подошел Саныч, его выцветшие от возраста глаза сейчас вдруг обрели блеск.
Он обнял меня и похлопал по спине. Никогда не видел его таким растроганным.
— Спасибо, Андрюша, отличный бой, прекрасная победа…
Вот самая лучшая награда для меня. Сухой и ворчливый тренер превратился в благодарного и эмоционального человека. Ради таких моментов и стоит побеждать. Образы визжащих поклонниц в мокрых от шампанского и прилипших к телу маечках сразу же померкли, а через минуту, когда ко мне подбежали друзья с поздравлениями, и вовсе улетучились.
— Андрюха! — первым подскочил ко мне Трошкин, схватил меня в охапку, попытался поднять, но не смог и просто повис у меня на шее. — Ты отомстил за меня! Так ему!
Погодин тряс мою руку:
— Ну ты даешь! Не знал, что так умеешь…
— Как?
— Р-раз — и в отключку!
— Сам не знал, — улыбнулся я. — Повезло…

* * *

На работу вышел я только в среду. После соревнований мышцы ныли, будто по мне проехался каток. А потом паровоз, а потом оба сразу…
Все-таки к соревнованиям серьезнее надо готовиться. Места я никакого не занял, две победы и одно поражение, но начало положено. У Быкова одна победа, но и это отличный результат, учитывая, что раньше он вообще ни разу нигде не участвовал.
Рабочий день подходил к концу. Я корпел в фотолаборатории, когда в отдел прискакал Погодин. Ко мне его проводил Витя.
— Андрюха! — с порога бросил он. — Собирайся, поехали!
— Твою маковку! Федор! Дверь закрой, не в хлеву. Бумагу засветишь. Не видишь — красный свет горит.
— А, извини… — опер хлопнул дверью.
— Что случилось? Куда собираться? Я вообще-то на работе, — высказал я ему, закончив с проявкой.
— Так это по работе выезд. Представляешь! Сегодня еще одного важного партийца обворовали. Чуешь, чем дело пахнет?
— Чем?
— Серией? Скорее всего, опять наш “шубник” засветился. Нашим невдомек, что кражи схожие, только мы знаем, что двери у Зинченко никто открытыми не оставлял и не случайно его обчистили.
— С чего ты взял, что кражи между собой связаны?
— Ну как же… Сегодня ювелирку заявляют. Потерпевший, видать, честно цацки заработал и заявить не побоялся.
— Согласен, — я задумался. — Не каждый день “золото партии” тырят. Кто-то взялся отрабатывать жирующую номенклатуру… Ты дежуришь сегодня?
— Не, я к дежурному оперу в помощь напросился. Он только рад, поквартирный обход в многоэтажке одному муторно делать.
— Ладно, сейчас у Паутова попрошусь в помощь дежурному криминалисту тогда.
Дежурным криминалистом оказался Витя. В последнее время он часто выезжал на осмотры. Полюбил работать “в поле”, а не в отделе, где его на дух не переносили. Согласовав с начальником, я пошел вооружаться своим верным “Зенитом” и боевой подругой вспышкой.

* * *

На место прибыли в составе расширенной СОГ. Следак, участковый, два опера, два криминалиста и даже собака с кинологом. В дежурный РАФик еле вместились.
Собаку, конечно, применять не стали, ее дежурка для галочки направила. Потерпевший, действительно, человек непростой оказался (заместитель председателя горисполкома товарищ Горощенко), и дело держал на карандаше начальник управления.
В квартиру ввалились всей ватагой. Мы с Витей вошли первыми — вперед криминалистов только собаке можно заходить, она тоже по следам спец. И сразу пресекли попытки остальных продвинуться вглубь помещения. Витя привычно покрикивал на членов СОГ, мол, следы затопчете и не лезьте поперек батьки, оставив их топтаться на пороге. Хоть старшим в группе и считается следователь, но в таких делах он криминалисту не перечит.
В просторной прихожей нас встретила немолодая чета Горощенко. Они жались друг к другу, как два попугайчика, будто их не обворовали, а пытались самих похитить.
На мое удивление, квартира оказалась без особых изысков. Просторная, с добротной мебелью, но роскошь здесь не прижилась. Либо Горощенко слишком честный, либо хитрый…
— Матвей Леонидович, — обратился следователь к хозяину. — Расскажите, как все произошло. Что конкретно из похищенного где лежало, и как воры проникли в квартиру.
— А никто не проникал! — Горощенко, пузатенький мужичок с круглым бесхитростным лицом, оторвал от себя жену и всплеснул короткими ручонками. — Вы представляете! Только я пришел с работы, как в дверь позвонили. Я открыл, а там оказался странного вида тип в плаще и шляпе. Я вначале подумал, что он ошибся, но мужчина ткнул мне в лицо красными корочками и сказал, что у его ведомства есть ко мне вопросы, и мне нужно непременно с ним проехать. Я спросил, у какого такого ведомства и какие вопросы. Он еще раз раскрыл удостоверение и сказал, что там все написано. Только я без очков ничего не видел. Тогда он ответил, что из КГБ, но фамилию свою не назвал. Я снова спросил, что за вопросы такие, из-за которых мне нужно куда-то ехать. И вообще, у меня шурин в комитете работает, я ему сейчас позвоню и все выясню. Я ушел звонить, телефон у нас в комнате на тумбочке прикроватной стоит, а он остался ждать в прихожей. До шурина я так и не дозвонился, а когда вернулся, ворюги и след простыл. Успел прихватить с трельяжа украшения моей супруги. Может, не самые дорогие, не музейные ценности, но все же… Подарки от меня были. Память. Среди бела дня так нагло грабят… Сделайте что-нибудь, товарищи милиционеры. Найдите его!
При словах “подарки” и “память” супруга потерпевшего, женщина предпенсионного возраста, завсхлипывала и снова вцепилась в мужа, уткнувшись носом ему в плечо. Тот только вздохнул.
— Видишь? — шепнул мне Федя. — Точно наш шубник сработал. Корками поддельными махал и говорил то же самое, что и у Зинченко.
— Ага, — кивнул я. — Не ожидал он, что Горощенко звонить пойдет, рассчитывал нахрапом взять, а потерпевший, похоже, честный оказался, грешков за собой не чувствовал и в полемику с псевдокгбэшником вступил.
— Как выглядел вор? — спросил Погодин. — Сможете его описать?
— Обычно выглядел, — пожал плечами Горощенко. — Среднего роста, среднего сложения, я сильно не разглядел. Шляпа у него так хитро на глаза надвинута была, да и без очков я плохо вижу. Но взгляд запомнился. Наглый такой и холодный. Будто Кощей Бессмертный на меня смотрел.
— Это все? — вмешался следователь. — Усы, борода, родинки? Особые приметы. Дефекты речи какие-нибудь? Может, картавил или заикался.
— Ничего особенного не заметил. Голос твердый и уверенный, будто каждый день этим промышляет. Внешность у него такая незапоминающаяся, словно из киношной массовки пришел.
Пока следак описывал место происшествия, Витя марал дактопорошком трельяж, а дежурный опер составлял подробный перечень похищенного. Добыча у нашего мошенника в этот раз оказалась небогатой. Пара золотых цепочек, судя по граммам — средней паршивости, три кольца и сережки. Все без бриллиантов и прочих изысков.
Я сфотографировал обстановку на месте преступления, и мы с Федей вышли в подъезд.
— Что думаешь? — спросил он вполголоса, прикрыв за собой дверь.
— Странно все это, — задумчиво проговорил я. — Почему преступник работает по партийным деятелям?
— Ну как же? Все просто! Люди обеспеченные, и рыльце у многих в пушку, есть что дома хранить.
— Вообще-то обеспеченных людей с замаранным пятачком много. Их в Новоульяновске, как карасей в пруду. Директора крупных предприятий, главбухи и иже с ними, завскладом… Тот же директор продуктового магазина или ресторана нетрудовых доходов иметь может гораздо больше, чем партиец.
— Ну, да… — Федя призадумался.
— И вот еще что… Горощенко я вижу в первый раз, но лицо мне его почему-то знакомо. Тоже странно. Может, это, конечно, к делу отношения не имеет. Но где я его раньше мог видеть? Ума не приложу…
— Да где угодно: в газете, на митинге или демонстрации. Он — шишка видная, на людях мог выступать.
— Возможно. Но я голоса его не помню, помню только лицо. Круглое, будто колобка взяли и к шее человеческой приладили. Такую физиономию не спутаешь.
— Да какая разница, Андрюха! Ну видел и видел! Нам главное — описание преступника раздобыть. Чем быстрее его поймаем, тем скорее возьмемся за убийцу Соболевой.
— Согласен, мне убийца Соболевой позарез нужен. Убийство Зины, уверен, что его рук дело. Ты же в курсе, кто у Зины Роговой отец?
— Нет, я этим делом не занимался.
— Гоша Индия.
— Да, ладно! Это тот, у которого делишки замалчиваются? И которого не трогают?
— Он самый… У меня с ним нелады были, но после смерти дочери он немного изменился.
— У тебя? Расскажешь?
— Потом, история длинная. А что ты хотел по Соболевой предложить? Я тебя перебил.
— Надо бы фотки ее размножить. Раздадим по крупным организациям. Если ее “женишок” на Волге раскатывает и выглядит солидно, значит, явно не в мелкой лавчонке трудится. Где-нибудь на крупном предприятии или в солидном учреждении работает. Фотки раздадим вахтерам и попросим, чтобы те людям показывали и спрашивали, не видели ли ее раньше с кем-нибудь из работников? Как тебе такая идея?
— Молодец, — я похлопал Федю по плечу. — А ты, оказывается, не такой тупой и ленивый, как показался мне в первый раз.
— Чой-то тупой сразу? — Федя распрямился, выкатив грудь. — Я, между прочим, юрфак закончил. А ты?
— А я слесарь. Не обижайся, Федя, я же любя. С фотками — это ты дельно придумал. Пересниму и размножу их…. Фотки! Точно! Вспомнил!
— Что вспомнил?
— Ты гений, Федя! Вспомнил, где я Горощенко видел!
— И где же?
— Поехали к горисполкому.
— Зачем, а так сказать нельзя?
— Поехали, говорю!

* * *

До горисполкома добрались на трамвае, с пересадкой на автобус. Времена, когда почти у каждого опера был служебный или, тем более, личный автомобиль, еще не наступили. Приходилось довольствоваться общественным транспортом.
От остановки нужно было еще шагать минут десять, чтобы оказаться на площади перед главным зданием города.
— Ну и зачем ты меня сюда притащил? — недовольно пробурчал Федя. — Все уже закрыто, внутрь не попадем.
— А нам и не надо внутрь. Смотри… — я ткнул пальцем в огромную доску почета, растянувшуюся в виде длиннющего мраморного постамента на треть площади слева от здания.
С погрудных черно-белых фотографий, каждая размером с нехилый плакат, на нас смотрели партийные мужи Новоульяновска. На одной из них улыбалась круглая физиономия Горощенко.
— Так ты на доске почета его видел? — фыркнул Федя. — И что? Стоило из-за этого сюда переться? Мамка меня на ужин ждет, а мы круги по городу нарезаем.
— Федя, только я в тебя поверил, а ты хочешь в глазах моих упасть ниже плинтуса. Смотри лучше. Ничего не замечаешь?
— Нет… А что должно быть? Пиджак обычный, галстук в полоску. Все по стандарту.
— Да ты не на Горощенко пялься! Раскинь мозгами, мысли шире.
— Не пойму, что тебе от меня надо? Говори уже.
— Горощенко на второй фотографии, а на первой кто?
— Ну, Зинченко Сергей Сергеевич, и что?
— А то! Его первого отработал наш шубник, потом Горощенко. И на доске почета они рядом и в таком же порядке. Понимаешь? Думаешь, случайность?
— Ну, не знаю…
— Может, и случайность, только не верю я в такие случайности. Наш мошенник работает по партийцам. И схему выбрал простую. Скорее всего, он гастролер. Где взять приезжему сведения о людях власть имущих и, соответственно, обеспеченных? Да вот же! У всех на виду. На доске почета их данные. А адреса он в киоске городской справки мог взять. Делов-то. Заплатил копейки. Подходишь к такому киоску, называешь фамилию, имя, год рождения, а тебе через час выдают адрес. А год рождения как раз на доске почета есть, и даже кратенько биография дана с заслугами перед отечеством.
— Логично, — Погодин задумался. — И это значит…
— И это значит, что с некой долей вероятности следующим будет вот этот товарищ, чье сытое и важное лицо расположено третьим.
— Сотник? Павел Егорович? Член бюро горкома… Думаешь, шубник будет соблюдать порядок, как на доске? Зачем?
— Каждый серийный преступник хочет считать себя гением. Самоутверждается за счет своей безнаказанности. Глумится над жертвами и сыщиками, оставляя фетиши и знаки. У этого в шляпе нет знаков, он не оставляет красные ленточки, игральные карты или прочую херню, но есть некая схема, которую, как он думает, трудно просчитать. По крайней мере, пока…
— И как мы будем его ловить?
— Есть одна мыслишка…

Глава 12

Сотник Павел Егорович — член бюро горкома, проживал в многоквартирном доме по улице Мира. Каждый вечер мы с Погодиным сидели на лавке возле соседнего подъезда и наблюдали за теми, кто приходит в подъезд Сотника.
Потерпевших Зинченко и Горощенко преступник навещал вечером, когда они были заведомо дома. Логично, если в этот раз мошенник поступит так же.
Три дня ожиданий прошли впустую. Семечек слузгали с десяток кульков. Дворовые бабульки уже стали косо на нас поглядывать, мол, своей шпаны в округе хватает, еще и пришлые прижились на местной лавке. И откуда только взялись два хмыря с хулиганским прищуром в потертых кепках и безразмерных бесформенных брюках (старую одежду не по размеру для маскарада пришлось поискать у знакомых). Да еще шелухой все округу загадили.
Мусорить нам приходилось ради поддержания легенды. Гопники еще не народились, но мы умело изображали их прямых предков — праздно шатающихся хулиганов, промышлявших мелкими кражами и изъятием пирожков и копеек у школьников.
Мы зорко следили за подъездом, высматривая типа в плаще и шляпе. Шляпа у советского человека считалась своеобразным маркером социального положения и мерой его интеллигентности. Работяги шляп не носили, а вот партократы, управленцы, ученые и работники культуры обожали фетровый аксессуар.
К тому же, в этом году вышел знаменитый фильм плаща и шпаги: “Д’Артаньян и три мушкетёра”. Тут наступил звёздный час Боярского и всех шляп в советских универмагах.
В каждом дворе ребятня сражалась “на шпагах”, приспосабливая для этих целей хворостины и стебли задеревенелой конопли, свободно росшей на пустырях и стройках.
Двор, где мы организовали дежурство, как и тысячи подобных “советских организмов”, отличался уютом и сплоченностью. Старшим поколениям из той моей жизни трудно представить, что у большинства людей по всему миру нет и никогда не было Двора. Его социально-культурный феномен сложился в результате советской градостроительной политики, начавшейся еще в двадцатых годах.
Двор был отдельным мирком, в котором хватало места для скверика, детской и спортивной площадок, сушки для белья, беседок и прочих атрибутов коллективной жизни.
Это потом с дворами расправится свободная застройка с засильем домов-башен. Из лексикона их обитателей вообще исчезнет слово “двор”, а вместе с ним исчезнет общность. Люди станут жить рядом годами, не зная даже своих соседей по площадке. Дети будут просто выходить из дома на улицу и оказываться не во Дворе, а на районе.
Местный же двор был большим единым организмом. Здесь царила незыблемая иерархия возрастов и дворовых ценностей. Скамейки у подъездов были привилегией старушек, занимавших верхушку пищевой цепочки. Длинный стол в глубине двора оккупировали пенсионного и предпенсионного возраста мужики. Они мусолили карты, громко шмякали костяшками домино, коллективно просчитывали возможные шахматные ходы. Ребятишки крутились на детской площадке, совсем малышня — копошилась в грибке-песочнице. У каждого был свой угол. Однако все были на виду и все были вместе.
За огромной кирпичной трансформаторной будкой и кособокой голубятней расположился таинственный «задний двор», заросший колючей акацией и уже пожухлой лебедой. Изнанка жизни для пацанят, манящая полузапретной зоной. Мужики там позволяли себе выпить и матюгнуться, часто обсуждая насущную жизнь и жену-стерву, что выгребла всю заначку. В самом дворе на такое поведение было табу.
С приходом темноты, будто вторая смена, во дворе появлялись прыщавые патлатые подростки с пушком на верхней губе. Они занимали место “шахматистов” за большим столом, бренчали на гитарах, болтали, хихикали с девчонками. Здесь зарождались первые влюбленности. Именно когда появлялись подростки, дежурство наше заканчивалось. Дальше сидеть смысла не было.
Обитатели двора поглядывали на нас косо. Каждый знал, что пришли чужаки. Мы нагло заняли одно из насиженных мест бабулек. Бдительные старушки поначалу несмело шушукались, тыкая издалека в нас пальцами, но на третий день осмелели и перешли “в наступление”.
— Что вы здесь высматриваете? — они подошли к нам гурьбой, самая сухая и сварливая из них взяла слово. — Где вы живете? Из какой вы квартиры? Мы сейчас милицию вызовем!
Погодин засунул руку в карман, уже намереваясь светануть корочками, но я его остановил, шепнув на ухо:
— Подожди, сарафанное радио нам ни к чему, — а гостям ответил. — Милые дамы, прошу заметить, что мы с другом ничего не нарушаем, мирно отдыхаем на лавочке и дышим воздухом.
Настроившийся на словесную битву отряд бабулек не ожидал такого поворота. Вежливый ответ их обезоружил. Никто из них не знал, что делать, когда противник не хамит и не пререкается. Пошушукавшись и обсудив сложившуюся ситуацию, старушки отступили, бросив напоследок, мол, мы бдим и все видим, и если что — милиция все-таки приедет и разберется, а если будете мусорить, то мы позовем дворника дядю Васю с большой метлой.
— И долго мы сюда ходить будем? — Погодин ерзал на лавке, он уже терял надежду на успех нашей операции.
— Тут, Федя, как на рыбалке, пока щука живца не схватит, можно долго впустую просидеть. Но одна удачная подсечка может принести богатый улов.
— А вдруг этот хмырь вообще здесь не появится? Что тогда?
— У тебя есть другой план? Нет? Вот и сиди и семечки щелкай, пока язык не сотрешь. Может, меньше ныть будешь.
В этот вечер ни один “шляпник” так и не зашел в нужный нам подъезд. Лишь помятого вида работяга в замызганной робе прошмыгнул туда. Судя по деревянному ящику с инструментами и отрезку шланга на плече, это был сантехник.
Даже бабульки вежливо и почтительно с ним поздоровались. Ведь сантехник в СССР считался фигурой значимой. Люди давали на лапу этому полубожеству с набором разводных ключей и пучком льна, вечно дышащему перегаром с запахом "окислых" железных зубов. Еще от него традиционно несло ржавыми трубами, мазутом и прочими ароматами слесарного дела.
Случаи, когда сантехник делал свою работу полностью, вовремя и честно, были редки. Такие работники долго в ЖЭКе не задерживались. На смену им приходили Афони. По уровню значимости они считали себя не ниже министра.
Бывало, люди ждали их днями и неделями, бегали за ними хвостиком, отпрашивались с работы, а "божество" не приходило.
Сантехник вышел из подъезда минут через пятнадцать. Что-то слишком быстро управился. Прошел мимо нас, беззаботно размахивая ящиком с инструментами. Моих ноздрей коснулся запах одеколона. Я с удивлением поднял глаза на работягу. Тот подмигнул нам и, насвистывая мелодию из песни “Ландыши”, зашагал дальше.
Я ткнул в бок Погодина и шепнул:
— Пошли проверим трубопроводчика.
— Зачем? — лениво зевнул тот.
— Ты морду его видел?
— Не особо разглядел, обычная морда, еще не старая.
— В том-то и дело, что не обычная, без единой щетинки. Где ты видел гладковыбритого сантехника? И одеколончиком от него пахнуло… Несильно, но я учуял.
— Ну побрился человек в кои-то веки, а одеколон он, может, вместо водки сегодня употреблял. Дался он тебе…
— Ладно, сиди здесь и шляпника высматривай. Сам работягу прощупаю.
К тому времени сантехник уже успел завернуть за угол. Пришлось немного пробежаться. Я догнал его и сбавил шаг. Но работяга услышал и обернулся.
— Товарищ, можно вас спросить? — улыбнулся я.
— Ну, — безразлично буркнул тот в ответ, продолжая шагать.
— Вы же сантехник? А я как раз в этом доме живу. У меня кран потек, в ЖЭК звонил, ждать сказали, но никто не приходит уже второй день. Может, вы мне поможете? Я в долгу не останусь.
— У меня смена закончилась, жди дежурного слесаря, — не останавливаясь, ответил тот.
— Так что, мне его теперь весь вечер ждать? Мне бы побыстрее вопрос решить, у меня свидание сегодня. Я вам трешку заплачу.
— Некогда мне…
— И пол-литра дома стоит непочатая, с дня рождения осталась, в придачу отдам. Ну как? Договорились?
— Отвали, парень, говорю же, некогда…
Все ясно. Наш шляпник переоделся в работягу. Где вы видели сантехника, который отказывается от калыма, да еще и от бутылки беленькой в придачу? Неправильный это сантехник.
Я подскочил к нему, намереваясь заломить руку, но тот среагировал быстро. С разворота бухнул по мне ящиком. Удар пришелся по плечу и разметал разводные ключи по земле. От неожиданности я завалился вслед за ключами. Псевдосантехник рванул прочь.
— Стоять! Милиция! — я вскочил на ноги и бросился за ним.
Мужик бежал резво. На брошенный ящик и россыпь инструментов ему было наплевать. Перепрыгивал через газонные изгороди, не церемонился и сбивал встречных прохожих.
Люди возмущались. Кричали вслед проклятия и грозились милицией. Я бежал аккуратнее, старался никого не сшибить. Тем более, что плечо после удара ныло. Надеюсь, перелома нет.
Мы выскочили на улицу. Впереди автобусная остановка. Желтый лупоглазый ЛиАЗ манил распахнутыми дверями.
Беглец с ходу запрыгнул внутрь. Двери закрылись, и автобус тронулся.
Я подскочил к остановке, когда ЛиАЗ уже набирал скорость. Громко матюгнулся и в бессилии плюхнулся на лавку. Твою мать! Упустил! Шустрый, гад. Плечо горело огнем. Я пошевелил им, морщась от боли. Придется в травмпункт сходить, рентген сделать. Плюнул с досады.
— Молодой человек, — обратилась ко мне сердобольная женщина. — Что вы так переживаете, скоро еще один автобус подойдет.
— Спасибо, — буркнул я. — Пешком пройдусь.
Встал и побрел обратно. Пока дошел возле подъезда уже желтел канарейкой милицейский бобик. Погодин недоуменно что-то спрашивал у прибывших ППС-ников.
— Сотник кражу заявил? — я подошел к ним.
— Ага, — кивнул Федя. — Вот ребята первые приехали, разобраться, пока СОГ собирают.
— А что тут разбираться? Пока ты на лавке задницу плющил, наш сантехник, скорее всего, обчистил товарища Сотника. И благополучно смылся.
— Так это все-таки он был? — воскликнул Погодин. — А почему ты его не догнал?
— Догнал, только он меня ящиком так огрел, что пришлось на бегу в себя приходить. Поэтому и не поспел за ним. Гаденыш в автобус заскочил. Пошли, потерпевшего поспрашиваем.
— Может, группу дождемся? — неуверенно проговорил Погодин.
— Федя! Ты оперативник или слесарь? Пошли, доставай блокнот и ксиву, будешь записывать, а я вопросы задавать.
Мы поднялись на четвертый этаж. Нужная дверь была приоткрыта — хозяева ждали гостей в погонах.
— Тук-тук! — я вошел первым.
В прихожей нас встретил Сотник, его широкое лицо я узнал по доске почета.
— Здравствуйте, мы из милиции, — я кивнул Феде, и тот, словно мой оруженосец, отточенным движением махнул удостоверением.
— Быстро вы! — Сотник смотрел на нас с надеждой. — Представляете! Сантехник, ворюга, утащил украшения жены и деньги. Не помню, сколько там было, рублей триста, наверное. Я в ЖЭК позвонил, а там говорят, что никого к нам не посылали.
— Все правильно, Павел Егорович, это был не сантехник вовсе. Маскарад преступник устроил. Расскажите, как все произошло.
— Я живу пока один, жена в Сочи улетела с сыном. Вернулся с работы домой, смотрел телевизор. Звонок. Я открываю, а там слесарь. Хмурится на меня и так через губу мне предъявляет, что я, видите ли, соседей топлю. Я сказал, что у меня ничего не протекает, и если хочет, пусть сам проверит. Он прошел, даже не разулся, хотя грязи от его ботинок, как обычно бывает от подобного контингента, почему-то не было. Да и ботинки его были на удивление новые и чистые.
Сотник излагал это все с обстоятельностью и без лишних эмоций, так что я невольно проникся к нему уважением.
— Прошел, он значит, в ванную, поколупал там. Сказал, что, мол, какой-то скрытый прорыв обнаружил. Внутри стены. Нужно искать повреждение. Перекрыл краны и говорит, сходите, пожалуйста, к соседям вниз, спросите, перестало ли у них бежать. Ну я как дурак без задней мысли поперся к Плотниковым, они подо мной живут. Звонил, стучал — никто не открывает, дома нет. Я подумал, что, может, не они сантехника вызвали, а Кошкины, еще на этаж ниже. Бывает же так, что протечка через все этажи достает до самого низу. Пошел я к Кошкиным. Те открыли сразу. Плечами пожимали, сухо, говорят, у них. Пока вернулся в квартиру, ворюги след простыл.
— Что именно похищено и где лежали украшения?
— Что именно, не скажу. Много у жены побрякушек было. Это ее надо спрашивать, инвентаризацию, так сказать, делать, а лежали они на комоде в спальне. И деньги там же были. Я их приготовил, хотел холодильник новый купить. Но не успел…
— Что же вы, Павел Егорович, чужих людей так свободно в дом пускаете? Неужели в лицо не знаете своего сантехника? — я с укоризной посмотрел на Сотника.
— Гришку-пьяницу я как облупленного знаю. Мы с его отцом еще в школе дрались. Так только беда с сантехниками всегда у нас. Гришка как запьет, так на работу не выходит. Вот и присылали нам подменных слесарей с соседних участков, а может, и из соседних ЖЭКов даже. Разве всех упомнишь? А этот так похож на сантехника был, и одежду поношенную подобрал, и кусок шланга на плечо повесил, вот он, лежит в коридоре, бросил его второпях. Только морда у него больно чистая была для работника такого профиля. И глаза колючие. У Гришки они добрые, пьяненькие, как у старого сенбернара. А этот зыркает по сторонам, будто ищет чего-то…
— Ясно. Описать подробнее его сможете?
Тут Сотник немного задумался.
— Обычный мужик, обычного роста. Ничего примечательного. Волосы то ли русые, то ли потемнее, в глаза не бросились, средней длины. Глаза, нос и уши — все имеется. Но ничего не запомнил, будто он загипнотизировал меня своей претензией. Я, как подумал, что Плотниковых топлю, так будто ножом по сердцу. У них же ребенок маленький.
— Спасибо, Павел Егорович. Сейчас приедет следователь и запишет ваши показания под протокол. А мы пока пойдем вашего вора искать. До свидания.
— До свидания, товарищи милиционеры. Вы уж найдите его, а то меня жена со свету сживет. За холодильник новый и за цацки ее…
— Найдем, Павел Егорович, обязательно найдем.
Мы вышли в подъезд. Погодин виновато смотрел на меня исподлобья:
— Ты это… Андрюха, извини, что не пошел с тобой. Не верилось мне, что шляпник и сантехник — один персонаж.
— Ты хорошо бегаешь?
— Чего?
— Бегаешь быстро, говорю?
— Ну, так… Как все…
— А он быстро. Будто тренированный. Хотя на вид примерно лет сорок или больше. Так что не кори себя. Не догнал бы ты его.
— А ты его разглядел?
— Маленько, сбоку-сзади ракурс был. Но узнать смогу. Фоторобот бы составить.
— Какой еще фоторобот?
— Субъективный портрет. Не слышал, что ли? По описаниям внешности составляют портрет преступника.
— Из чего составляют?
— Из фрагментов фотографий, из изображений частей лица, не знаю, что у вас, то есть, у нас в управлении есть.
— У нас точно такого нет, — замотал головой Федя. — Я бы знал.
— Хреново, — я задумался. — Мысль есть… Раньше фоторобот не составляли, а рисовали. Художник есть знакомый на примете? Ты вроде, как-то говорил, что у тебя дядька двоюродный по линии десятого колена картины рисует.
— Не рисует, а пишет,
— Да хоть мажет! Есть?
— Ну есть, только как он нарисует морду подозреваемого, если он его никогда не видел?
— Я же говорю, по моим описаниям, потому и называется портрет субъективным.
— А если ты не так описания назовешь? Тогда вообще другой человек получится?
— Нет, сходство все равно некоторое будет, для ориентира сгодится. Ну так что? Есть малевальщик знакомый, или в союз художников пошлепаем?
— Есть. Он на дому работает. Можем прямо сейчас к нему пойти, пока ты ничего не забыл.
— Отлично! Какой адрес?

Глава 13

Родственник Погодина жил в коммуналке, в которую превратились апартаменты дореволюционного доходного дома. Мы добрались до него на автобусе.
Широкий подъезд встретил нас выщербинами потертой лепнины и серыми разводами на стенах. Теперь о былом величии здания напоминал лишь простор лестничной площадки.
Мы нашли нужную дверь. Сбоку, словно божьи коровки на выпасе, стену облепили кнопки дверных звонков. Возле каждого — фанерная табличка с разнокалиберными подписями — фамилиями жильцов. Возле некоторых звонков сразу две фамилии и кривая надпись, выполненная, судя по цвету, половой краской: “Ивановы — звонить один раз, Пичугины — звонить два раза”.
Федя стоял с занесенным пальцем и никак не мог понять, куда ткнуть.
— Ты что? — спросил я. — Фамилию забыл?
— Так нет здесь дяди моего… — Погодин озадаченно поскреб затылок. — Что делать?
— Как что? Пошли назад. Все… Не повезло нам… — я нажал на первую попавшуюся кнопку. — Жми на любую, Федя. Какая разница?
Звонок задребезжал голосом охрипшего ишака из «Кавказской пленницы».
— Ты что? — глаза Феди стали навылупку, как у лемура. — Это же коммуналка!
— Не понял, — теперь настала моя очередь пучить глазки. — Ты так говоришь, будто мы стучимся в чистилище.
— Хуже! — именно когда появились коммуналки, люди стали верить в существование ада.
— Что ж тебе они сделали такого, эти коммуналки?
Я реально недоумевал. Потому что о коммунальных квартирах знал только по фильмам, в которых они были немного романтизированы, особенно если были сняты по произведениям Зощенко, Булгакова, Ильфа и Петрова (всегда считал, что это один человек), которые такое полусовместное проживание буквально воспевали. В мое время подобные жилплощади были редкостью, сохранились в некоторых провинциях и, конечно же, в месте их былого расцвета — в Северной столице. Там после революции начались массовые уплотнения «зажравшейся интеллигенции». Профессор Преображенский, отстоявший свою жилплощадь — скорее, исключение. Квартиры проклятых буржуинов активно делились на ячейки. Сами бывшие капиталисты теснились в комнатушках согласно положенным квадратным метрам: сначала девять на человека, а потом и вовсе пять. Сплошь и рядом возникали оказии, когда бывшие барчуки жили бок о бок со своей прислугой на равных правах на унитаз и раковину на общей кухне. Особенно этим славился Питер. Наряду с другими гениальными изобретениями эпохи КПСС: граненым стаканом, коврами на стенах и атомным ледоколом, коммунальные квартиры были явлением чисто советским.
— Ничего не сделали, — Федя скривился так, будто зажевал лимон прямо с кожурой, — просто я вырос в коммуналке. И сейчас там живу с мамой. И, понимаешь, я вроде уже не Федька-шантрапа школьная, и хожу не в коротких штанишках на лямке, а офицер милиции, но там я как был пацаненком, так и остался. Никто не воспринимает меня всерьез. В коммуналке свои законы. Как в семье. Только семья — образование сплоченное и дружное, а в коммуналке грыземся по каждому поводу. Спорим за время в ванной, за лишнюю конфорку на плите, за возможность развесить белье в общем коридоре. В общем, преисподняя, да и только. Хотя нет. Хуже. Бесы могут в преисподней жить, а в коммуналке бы вздернулись.
— Ну, ты краски-то не сгущай, коммуналки для людей делались, когда все ломанулись из деревни в города, все же лучше, чем на вокзале ночевать. И люди там замечательные росли. Алиса Фрейндлих, например. Одна из моих любимых актрис. Смотрел “Служебный роман”? В прошлом году вышел.
— Это где мужик мямля, а баба начальник? Смотрел. Только в жизни не бывает такого. Вот совсем как Трошкин твой. Парень хороший, но увивается за начальницей, а толку ноль, и жизнь проходит мимо. Так себе фильм. На разок глянуть.
— Поверь мне, этот шедевр еще лет пятьдесят точно показывать будут. А может, и больше.
Нашу дискуссию неожиданно прервала старая дверь с потеками заскорузлой краски. Она бесцеремонно распахнулась, чуть не прищемив мне ногу, и выпустила из своих недр колоритную даму в ситцевом халате в блеклый цветочек и с батареей бигудей на голове. Женщина средней полноты была “пограничного возраста”, когда дети уже взрослые, а внуки еще не народились, а так хочется оставаться молодой. Старалась держаться, как модель на подиуме, выставив вперед увесистую грудь в окружности далеко за девяносто.
Тетя стрельнула по нам беглым взглядом, а поняв, что до ее потенциальных воздыхателей мы не доросли как минимум лет на двадцать, недовольно сквасила губы цвета японской сакуры, и уперев руки в мясистые бока, въедливо спросила:
— Вы к кому? К Лерке из пятой комнаты? Так ее дома нет. Вот ведь шалава малолетняя, уже ухажеров домой тащит!
— Милая девушка, — я натянул улыбку кота Базилио, — мы, собственно, к товарищу художнику.
От волшебного слова “девушка” привратница размягчилась, как воск церковной свечи:
— К Карлу Генриховичу? Проходите, только разувайтесь, у нас за гостями не принято мыть. Не любим мы гостей.
— Это почему? — поинтересовался Погодин.
— Сам посуди, нас здесь девять семей живет, если к каждому гости шастать будут, не коммуналка, а вертеп получится. Так что я вас пущу, но вы не задерживайтесь, ведите себя тихо, как мышки в амбаре. Иначе баба Фрося за швабру схватится. Ее швабру каждый знает.
Мы вошли внутрь. Широкий темный коридор пахнул мокрым бельем, кошками и жареной картошкой. На ум пришли строки из песни Высоцкого:
"Все жили вровень, скромно так: система коридорная,
На тридцать восемь комнаток всего одна уборная".
— Осторожно, — провожатая дернула меня за руку.
И вовремя. Я чуть не стукнулся лбом в колесо подвешенного на стене велосипеда.
— Говорила Пичугиным! Уберите свою колымагу, развесили железки прямо на проходе, — женщина сказала это нарочно громко, чтобы все жильцы, что спрятались сейчас по комнатам, в том числе и негодяи Пичугины, услышали ее негодование. — И сейчас человек чуть голову не расшиб!
Потрескавшиеся и местами облупившиеся стены утыканы гвоздями, на которых, словно елочные игрушки, разместился разнокалиберный скарб: тазы, стиральные доски, зонты с крючковатыми ручками. В нескольких местах коридор поперек перечеркивала бельевая веревка с развешенной сохнущей одеждой.
Чтобы пройти под бельем, приходилось пригибаться. На дальней веревке кто-то пристроил пожелтевшие от времени трусы непонятной “половой” принадлежности.
Увидев такое непотребство, провожатая всплеснула руками и постучала в комнату, напротив которой тянулась эта веревка.
— Монины! Я знаю, что вы дома! Опять трусы развесили на общее обозрение! Правила для кого писаны?
Только сейчас я заметил на стене приляпанный листок серой бумаги, на котором красной гуашью было старательно выведен текст этого самого правила: “Товарищи жильцы, трусы и бюстодержатели в коридор не вешать!”.
Из одной из комнат выползла боевого вида бабулька, сгорбленная, с вытянутой шеей. Она зыркнула на нас оценивающим взглядом:
— Светка, кого ты привела?
— Да это не ко мне, баб Фрось, — в голосе Светки сквозило теперь уважение. — Это к художнику нашему, будь он неладен. Сидит, запершись целыми днями в комнате, уж не знаю, жив ли он вообще там. Даже в уборную не выходит. И куда ж он, извиняюсь, гадит?
— А вот это мы сейчас проверим, — бабка деловито придвинулась к нам. — Стучи. А вы, гаврики, по общей площади не шастайте, коль пришли к Карлушке, так и сидите у него в комнате.
— Что, даже в туалет нельзя будет выйти? — улыбнулся Погодин.
— Нельзя, — баба Фрося сотрясала морщинистым кулаком. — Знаю я вас, припрутся и займут уборную. А у нас даже помывка по расписанию. Без вас желающих на уборную хватает. Один только Афанасьев чего стоит! Как засядет, зараза, так целый час просидеть может. И все равно ему негораздку, что людям тоже надо. И шваброй хоть задолбись в дверь. Бесполезно!
Погодин постучал в комнату художника. Тишина. Снова постучал.
— Странно, — пожал плечами Федя. — Я же видел, что в окне свет горит.
— Может, специально не открывает? — предположил я. — Боится чего-то.
— Чего? У художников врагов нет. Тем более, Карл Генрихович человек не зловредный. Муха и та его обидеть может. Давно я у него не был. Года три…
— Тихо… — я прислушался. — Слышишь? Вроде шаги за дверью? Точно боится. Притаился и делает вид, что дома никого нет.
— Карл Генрихович! — Федя наклонился и, сложив руки рупором, приставил их к замочной скважине. — Это я! Федя Погодин! Племянник ваш троюродный!
— Зачем ты уточняешь, что племянник? — удивился я. — Неужели по имени и фамилии он этого не поймет? Или он не в курсе, что ты его родственник?
— Все он в курсе, но дядька со странностями. Лучше я весь расклад дам. Надежнее будет… — Федя опять наклонился. — Карл Генрихович! Откройте, пожалуйста, у меня к вам дело!
— Громче стучи, — вмешалась баба Фрося и несколько раз двинула по двери ручкой швабры, неизвестно откуда появившейся у нее в костлявых руках. — Он на такие хилые позывы не реагирует. А мою швабру все здесь знают. Сейчас откроет, как миленький.
Но “миленький” отпирать дверь не спешил.
— Он точно дома? — спросил я.
— А где ж ему еще быть? — всплеснула руками старуха, вытянув шею словно гусь. — Живет бобылем, ничего в жизни не надо. Днем спит, а ночью шебуршится чего-то. Мазню свою малюет, наверное. Да раньше таких бесполезных к стенке ставили. Эх… Сталина на него нету. Открывай, Карлушка! К тебе гости пришли!
Бабка еще раз двинула шваброй по двери. На шум из соседних комнат повысовывались возмущенные соседи, но, завидев бабу Фросю, никто слова против не сказал. Пошипели, покривились и спрятались обратно за дверями.
Наконец, щелкнул шпингалет, и дверь несмело приоткрылась. На пороге вырос потертого вида интеллигент с кучерявым руном Минаева на голове и страдальческим лицом Пьеро:
— Здравствуйте, Ефросинья Карповна. Чем обязан визитом вашей швабры?
— А ты, Карлушка, не зубоскаль! — Фрося попыталась просунуть голову внутрь, — Гости к тебе пришли.
Мы шагнули вперед, художник окинул нас ожившим взглядом, но, поняв, что денег с нас за заказ портрета или пейзажа не поиметь, вздохнул:
— Что угодно, молодые люди?
— Дядя Карл, — Погодин потеснил бабку, которая так и не смогла проникнуть в комнату. — Это же я! Федор! Племянник ваш!
— Федор? — художник картинно откинул со лба барашковую прядь. — Какой Федор?
— Ну, Федька-балбес! Погодин.
— А-а-а! Федька, проходи! Конечно! Как отец?
— Так умер десять лет назад.
— Да, да, конечно. Про мать тогда спрашивать не буду, вдруг тоже чего…
— Типун тебе на язык, дядя Карл! Все с мамкой отлично. Про тебя вспоминает, что не заходишь больше…
— Ну проходи, а это друг твой?
Мы вошли внутрь довольно просторной комнаты. Карл захлопнул дверь перед носом любопытной Фроси и Светки.
— Присаживайтесь, — художник кинулся разгребать диван от вороха зарисовок, каких-то рамок, кусков фанеры, с выдавленной на них уже засохшей краской.
— Спасибо, — Федя брезгливо поморщился. — Мы лучше постоим. Молодые.
Я огляделся. Жилая комната была больше похожа на мастерскую безумного художника. Весь ее простор занимали мольберты, холсты на подрамниках. Стены завешаны картинами с изображением унылых и апатичного вида людей, образы которых так далеки от жизнерадостных и энергичных строителей коммунизма. Написаны картины неплохо, но от них тянуло тоской и вялостью.
— Ну, рассказывайте, — художник сам уселся на диван, который заулыбался нам желтизной выбивавшегося из-под обшивки поролона. — С чем пожаловали? Чаю?
— Можно, — борясь с брезгливостью, нехотя кивнул Погодин.
— А нет, кончился сегодня, — развел руками Карл.
— А зачем же тогда предлагаешь? — с облегчением вздохнул Федя.
— Воспитанный человек всегда гостям чай предложит.
— Дядя Карл, тут такое дело… Портрет надо один накидать.
— Портрет? — художник привстал, глаза его заблестели. — Графика десять рублей, масло двадцать пять!
— Ты не понял, это бесплатно надо сделать, для милиции.
— Для милиции? — Карл затряс руном на голове, вскочил и подбежал к двери, проверив шпингалет. — Где милиция? Что они вам сказали? Я давно уже за валюту картины свои не продаю. Это поклеп! Карл Генрихович — честный советский гражданин!
— Да успокойся, мы и есть милиция. Работаем там.
Карл раскрыл рот, хотел что-то сказать, но забыл слова. Поводил руками, тыкая то на меня, то на Погодина, наконец, проморгался и выдал:
— Федька? Ты… Ты милиционер?!..
— Представь себе, да. И сейчас я при исполнении. Дядя Карл, попрошу в присутствии моих коллег, — Погодин кивнул на меня. — Называть меня в соответствии с чином: товарищ лейтенант, или просто Федор Сергеевич. Договорились?
Художник, наконец, вспомнил, что нужно захлопнуть челюсть, и часто закивал:
— Только я вам ничем помочь не могу, — он стал торопливо сгребать в стопку какие-то листы с зарисовками, мельком я увидел на них телеса голых женщин. — Я ничего не нарушаю. Сколько раз говорить, что официально я трудоустроен. Числюсь оформителем на полставки в доме культуры. Еще в Союзе художников состою. Чего вам от меня надо? Ну продал несколько портретов. Так то ж мои картины… Могу я продавать свое? Это же не спекуляция?
— Да успокойся, дядя Карл, — Погодин похлопал по плечу художника, от первого шлепка тот вздрогнул. — Нам все равно на тебя… В том смысле, чем ты там занимаешься, мы пришли по факту мошенничества.
— Мошенничества? — Карла передернуло. — Я сразу сказал покупателю, что это репродукция, а не подлинник. У меня даже расписка есть! Сейчас покажу…
— Дядя Карл! — Погодин не выдержал и рявкнул так, что художник сел на диван. — Помолчи и послушай. Мы за помощью пришли. Преступник у людей деньги и ювелирные украшения ворует, обманом в контакт входит. Мой коллега видел его лицо, можешь с его слов нарисовать портрет?
— Со слов? — лицо Карла вытянулось. — Как это? Как в кино?
— Да…
— Очень любопытно, — Карл повеселел. — Так вам просто нужно нарисовать потрет?
— Какой ты проницательный, дядя.
— Бесплатно?
— Так точно! Ну так что? Поможешь? Или лучше поговорим о репродукции?
— Конечно, помогу! — художник больше на задавался вопросом о деньгах, стал раскладывать на мольберте лист ватмана. — Это будет графический портрет. То есть рисунок карандашом. Я для таких целей “Кох и Нор” использую. Лучшие карандаши! Чешские.
Пока живописец возился с приготовлениями, взгляд мой зацепился за картину, что висела на стене, накрытая черной тканью. Ни один из пейзажей не был зашторен. Любопытно, почему эта мазня прикрыта? Я подошел ближе и, приподняв ткань, заглянул на полотно.
— Твою мать! — воскликнул я и сдернул тряпицу. На картине, выполненной мазками масла, была изображена обнаженная девушка, сидящая на стуле. Я сразу узнал ее. Одно лицо, что и на фотографии из оперативного дела. Чуть прикрыв обнаженную грудь руками, на меня смотрела Вера Соболева…

Глава 14

— Это кто? — я снял картину со стены и тряхнул ею перед клювом художника.
Тот пожал плечами:
— Да так, образ из головы. Никто. Вымышленный персонаж, так сказать… Навеяло, знаете ли, бывает.
— Ясно, — я аккуратно поставил картину на пол и, поглядывая на нее, будто боялся, что она испарится, подошел к живописцу.
Резким движением схватил его за пудельные патлы и подтащил к картине.
— Смотри внимательнее, Карлуша! Кто это?! Вспоминай!
— Андрей! — воскликнул ошалелый Погодин. — Ты что делаешь?!
— А ты не узнал ее, Федя? Плохо ты работаешь с оперативными делами, плохо фотки потерпевших запоминаешь! Это же Вера Соболева собственной персоной.
— Соболева? — Погодин вытаращился на картину.
— Каких потерпевших? — выл художник. — Что вы творите?! Я все вам расскажу! Отпустите! Прошу…
Я отпустил художника. Тот картинно схватился за сердце и на всякий случай отскочил от меня на безопасное расстояние. Чуть отдышавшись, стал сбивчиво рассказывать:
— Эта девушка обратилась ко мне, сказала, что дело у нее щекотливое, нужен приватный, так сказать, портрет для ее мужчины. Подарок хотела ему сделать. Неделю мне позировала, задаток дала, а потом исчезла. Вот картина и осталась у меня.
— Эту девушку, — процедил я, — убили год назад. А у тебя дата на полотне стоит двухмесячной давности! Говори правду!
— Как — убили?! О Боже! — Карл проникновенно снова прижал руки к груди. — Она и была год назад, а когда пропала, картина осталась валяться без надобности. Потом я ее решил дописать по памяти и продать. Раз клиент потерялся, имею право. Я же не знал, что ее убили! Господи, я дописывал портрет мертвеца! О Боже!..
— А почему ж ты врал, что из головы образ выковырял?!
— Так привычка! ОБХСС мне в затылок дышит! К цеховикам меня приписать хотят! А это срок немаленький! Потому и на двери нет звонка с фамилией моей. Живу тихо, как мышь под полом.
Тут я с художником соглашусь. Цеховики в СССР были обычными подпольными предпринимателями, коммерсантами. Теми, кто потом будет пользоваться общественным уважением за так называемую деловую жилку и хватку. Во время хрущевской оттепели их вообще расстреливали. А сейчас это были преступники, расхитители государственного имущества, мошенники и предатели Родины. Именно так их клеймила партийная идеология за то, что те, по сути, исправляли ошибки плановой экономики и восполняли дефицит действительно востребованных товаров, вместо никому не нужных безобразных пальто и сапог, массово штамповавшихся на предприятиях, зачастую в убыток самим фабрикам.
— Карл Генрихович, — смягчился я. — Давай все по-порядку. Это очень важно для поимки убийцы. Расскажи, что она говорила, как на тебя вышла, для кого именно она готовила сюрприз?
— Пришла она примерно год назад. Верой представилась, сказала, что меня ей порекомендовал знакомый.
— Какой знакомый? — подключился Погодин.
— Не знаю, так и не сообщила. Да мало ли. Я многим картины на заказ рисовал. У меня клиенты так и приходят, по сарафанному радио. Я взял авансом червонец. Работал с ней. Спрашивал, в разговор вовлекал, чтоб нам молча не сидеть, но про себя она ничего не рассказывала. Я подумал, что она актриса или в театре где-то работает.
— Это почему? — насторожился я.
— Потому что не каждая дама запросто сможет оголяться перед мужиком незнакомым, а у той ни тени смущения. Одежду скинула, будто перчатки сняла. Вот и подумал. На проститутку вроде не похожа, значит, актриса. Я угадал? Кем она работала?
— Неважно, — отрезал я. — Из соседей твоих с кем-то общалась?
— Нет, конечно! Если тетя Фрося узнает, что я деньги зарабатываю, вмиг куда надо позвонит. Я Веру сразу предупредил, чтобы изображала мою женщину для соседей. Чтобы кобелем меня окрестили, все лучше, чем цеховиком и спекулянтом. Так я со всеми клиентками поступаю. Многие возмущаются, мол, замужем, или не желают терпеть такое непотребство, как я, в любовниках даже на словах. Но я уже привык, не обижаюсь. А эта прямо сразу согласилась. Либо вертихвостка, либо точно актриса…
— Скорее, первое, — кивнул Погодин. — А если мужиков портреты рисуешь, как выкручиваешься?
— С теми проще. Выпиваем с ними взаправду, и делов-то. Сразу всем понятно, что друг пришел.
— Дядя Карл, вспомни. На чем Вера приезжала? Может, кто-то подвозил?
— Конечно, помню! Пару раз ее Волга белая забирала. Новой модели. Красивая такая, как жизнь моя до женитьбы. Я в окно видел, такую трудно не запомнить. К коммуналке на машинах обычно не подъезжают. Максимум — на велике или на инвалидке. Гаврилыч получил от Собеса в прошлом году такую, как безногий ветеран войны. Страсть, какая уродливая коробчонка с мотором от “Планеты”. Больше ревет, чем едет, потому что полтонны гробина весит. Только сам он на ней не ездит. Дети у него эту мотоколяску отняли. Приезжают к нему раз в неделю сюда на ней. Тарахтят.
— Номер у Волги какой? — с надеждой спросил я. — Ты же художник, зрительная память ого-го. Запомнил?
— Я с цифирами не дружу, молодой человек. Вот лицо или другую абстракцию воспроизвести, это завсегда пожалуйста. А значки безликие у меня не откладываются. Увольте…
— А кто за рулем волги был? Видел?
— Я ж не рентген, чтобы сквозь машину глядеть. А из Волги мужик не выходил.
— Мужик? Откуда знаешь, что мужик за рулем был, а не женщина?
— Женщинам так не улыбаются. Когда Вера в машину садилась, лицо у нее было, будто синюю птицу за хвост изловила. Светилась вся.
Художник завистливо ухмыльнулся.
— Ясно, — кивнул я. — Если что-то вспомнишь еще, сообщи, пожалуйста, через Федю. Это очень важно.
— С радостью, а почему дело для вас такое важное, будто Вера родственницей вам была?
— Для нас каждое дело важное, — улыбнулся я. — Но Вера не единственная жертва. Ты уж постарайся, повспоминай на досуге…
— Не единственная? — художник поднял брови так, что те будто сдвинули со лба его кудри. — Так что получается? Это тот, что на Волге — душегуб? Ой, мама… А он же знает, где я живу, наверное…
— Ничего не получается. Тот, что на Волге, возможно, ни при чем. Но мы должны его опросить. Тебе не о чем волноваться. Живи спокойно, пиши картины. А эту, — я кивнул на Веру. — Припрячь пока. Изымем потом, как положено, под протокол.
— Да, да, конечно… Все равно она никак не хотела продаваться, будто вас ждала, душа неприкаянная. Заработать на ней не получилось, но свое я авансом отбил.
— А теперь давай приступим к субъективному портрету, я буду тебе описывать внешность, а ты рисуй. И сам у меня спрашивай, детали уточняй. Я же не Рафаэль, портреты не мастак строгать.
— Хорошо, — Карл подошел к мольберту, взяв изящно двумя тонкими и нежными, как у кисейной барышни, пальцами остро отточенный карандаш. — Ну-с… Я слушаю, молодой человек.
— Значит, так… — я почесал затылок. — Лицо у него ничем не примечательное, обычный прямоугольник по форме, нос ни широкий, ни узкий, стандартный такой. Лоб шире обычного, будто мозг выпирает. Губы тонкие, лживые. Самое интересное — это глаза. Колючие и холодные. Цвета непонятного, как у рыбы. Волосы русые, средней длины, прическа — как у всех мужиков, с челкой. Так… Что еще? Ага! Морщин в меру, на вид лет сорок с гаком. Седины, бороды и усов нет. Щеки еще чуть больше обычного, но не обвислые, как у бульдога, а моложавые, как у Аленушки из народных сказок. Пока все… Если что, спрашивай.
Карл уже что-то накидывал на лист широкими отточенными взмахами руки:
— Про брови не сказал!
— Хм-м… Брови не помню, хоть убей… Наверное, неприметные бровки, раз в памяти не отложились. Не как у нашего, — я многозначительно ткнул пальцем вверх. — Ну как? Получается? Можно посмотреть?
— Нет! — неожиданно резко вскрикнул творец, чуть передвинув мольберт, чтобы не дай бог мы не увидели его шедевр раньше времени. — В процесс нельзя вмешиваться. Я не смогу так работать. Расскажи про подбородок.
— Подбородок нескучный, будто из кирпича вытесан. Не сказать, что массивный, но и немаленький. Средний, но формой силу хозяина выдает.
— А рост, вес примерно какой у него?
— Какая разница? — я недоуменно развел руками. — Ты же морду рисуешь, а не всего человека.
— Разница есть. Все элементы внешности взаимосвязаны. Я должен иметь полное представление о натурщике.
— Натурщик… Рост средний или чуть выше. Телосложение без пуза и жирка, как у спортсмена или сталевара, что в горячем цеху за смену весь жирок вытапливает. Ну что, готово?
— И теперь не все готово. Как говорится, стрижка только начата…
Мы просидели еще минут двадцать. Наконец, Карл откинул рукой челку и с удовлетворенным видом развернул к нам мольберт. Мы с Погодиным раскрыли рты. Первым пришел в себя Федя:
— Дядя Карл, это что за Чапаев?
— Да это не Чапаев! — подхватил я. — Это Бармалей какой-то! Маркс твою Энгельс! Откуда усы-то у него появились?! А?
— Ну ты так описал, — оправдывался художник, — что я подумал, образ без них будет неполон. Усы — это символ зрелости и мужественности.
— Ядрен-батон! К черту символы! Ты не плакат рисуешь, а портрет преступника. И почему у него морда на дуболома из армии Урфина Джюса похожа? Я же человека просил нарисовать! Не похож на шубника! Перерисовывай.
Я даже потянулся, чтобы сорвать поганый листок с мольберта. Карл Генрихович, конечно, не дал, удержал его ладонью.
— Не могу я со слов творить. Искусство на мелочные придирки разменивать!
— Придирки? Да с таким портретом мы кого искать должны? Нет такого человека в природе, и это уж точно не наш мошенник!
— Простите, но я не могу работать, когда на меня давят. Что мог, то сделал.
— Ладно, дядя Карл, — снисходительно проговорил Федя. — И на этом спасибо. Ты уж извини моего друга за резкость, просто он на тебя надежды возлагал. Я сразу знал, что ничего не выйдет. Не можешь ты портреты рисовать со слов. Не привык ты по указке работать. Всегда такой был.
— Вот и я про то же, — распушил хвост художник. — Я птица вольная, высокого творческого полета. Не могу под дулом у мильтонов творить.
— А это мысль, — на моем лице появилась гаденькая улыбка, я повернулся к Феде. — Если и вправду на него ствол навести?
Художник хотел что-то сказать, но задохнулся от возмущения, лишь хлопал глазами.
— Да ладно, шучу я. Спасибо, Карл Генрихович, что не отказал. Но ты на досуге про Веру повспоминай все-таки. Может, вспомнишь еще что… А мы тогда к тебе больше приходить не будем. Обещаю…

* * *

На следующий день прямо с утра в кримотдел приперли тот самый ящик с инструментами, который в пылу погони бросил лжесантехник, на дактилоскопическую экспертизу. Погодину пришлось накануне рассказать о своей самостоятельной засаде коллегам, чтобы оформить изъятие ящика, как положено. Правда, к моменту изъятия больше половины инструментов ушлые граждане успели скоммуниздить.
Экспертизу Паутов отписал Вите, как наиболее опытному дактилоскописту. Он благополучно закинул материалы в долгий ящик. Я это дело просек и убедил его приступить к экспертизе вне очереди, пообещав взамен, если что, прикрыть его на малозначительных выездах.
Тот больше вопросов не задавал, и к одиннадцати мы разложили содержимое ящика на стол под софитами. Пакля, гаечные ключи, изолента, резинки и прочая хрень, все испачкано в в субстанции, напоминающей мазут.
Витя шипел и морщился, когда обмахивал объекты специальной широкой колонковой кистью, периодически погружая ее в баночку с порошкообразной сажей. Но вместо того, чтобы показать нам папиллярные узоры, сажа налипала на жирный мазут. Естественно, следов рук мы нигде не обнаружили. Черт! Так и знал… Но попробовать стоило.
— Все? — спросил меня Витя. — Доволен? Я же сразу сказал, что ничего здесь не будет. Объекты исследования, как с помойки.
— Спасибо, Витек. Я сам упакую, иди…
Я вертел в руках каждый предмет, словно пытался его разговорить. Но ничего примечательного так и не обнаружил. Уже начал складывать их обратно в извозюканный сажей ящик, как мое внимание привлек мазок затертой краски на его дне. Под слоем грязи что-то явно было написано. Я поскреб широкой твердой отверткой и вычистил надпись. ЖЭК № 17. Дальше шрифт мельчал и совсем стерся. Очевидно, это был инвентарный номер. Есть зацепка! Быстренько поскидав инструменты в ящик, я отпросился у Паутова на очередное занятие по физо и поскакал к кабинету Погодина. “С пинка” распахнул дверь:
— Собирайся, Федя! Надо в ЖЭК сгонять!
Погодин от неожиданности подскочил на стуле и спрятал маленькое зеркальце со стола.
— Опять прыщи давишь? — улыбнулся я. — Девку лучше себе заведи!
— Какую девку? То есть, в какой ЖЭК? Зачем?
— Ящичек с инструментами нам на пальчики принесли, только следов там нет и быть не могло.
— Это почему?
— Потому что, Федя, только в кино следы на спусковом крючке пистолетов остаются. А в жизни поверхность в идеале должна быть чистая и гладкая, как стеклышко. Тогда только потожир узоры оставляет. А на грязи и на мазуте — дохлый номер. Но там на ящике, вот смотри, номер ЖЭКа есть. Инструменты эти рабочие, унитазы и раковины ими по-настоящему чинили.
— Ты думаешь, наш шубник сантехником работает?
— Ну почему же сантехником? Младшим помощником старшего слесаря. Ну нет, конечно! Мы найдем прошлого хозяина этого ящичка и спросим с него! Как так случилось, что ящик у преступника оказался? Понимаешь?
— Ага, — кивнул Федя и, отомкнув сейф-гробину, достал пистолет. Гордо прицепил кобуру на пояс, продев ее через брючный ремень.
— О, я смотрю, ствол с собой берешь? Мужик! Давно пора. Если б тогда у меня был пистолет — не ушел бы шубник.
— Так пистолет бы я бы тебе все равно не дал, не положено ведь!
— Знаю, Федя, ты мой пистолет и мое удостоверение, спасибо за это. Еще бы машину служебную нам выбил, цены бы тебе не было.
— Ты что? У нас на весь розыск всего две машины. И то, одна начальника и зама возит.
— Да знаю я. Шучу. В стране, где гаишники на дохлых мотоциклах ездят, рано пока думать о служебном транспорте для оперов.

* * *

До ЖЭКа пришлось добираться, как всегда, на общественном транспорте. Нужная остановка оказалась оккупирована огромной лужей. Но закаленных в битвах за сидячие места граждан она не остановила. Толпа весело и дружно ринулась на штурм автобуса, подхватила нас и занесла внутрь. На сиденья мы не претендовали и скромно повисли на поручнях “скотовоза”. ЛиАЗ-луноход имел стоячих мест раза в три больше, чем сидячих. За сходство со стойлом и получил свое народное прозвище. Пожалуй, это был самый любимый и одновременно нелюбимый советскими гражданами автобус. Любили его за вместимость, за мягкие сиденья, за то, что можно сесть на боковой диванчик и наблюдать, как рулит водитель, и одновременно видеть улицу через огромное лобовое стекло. А на кочках, если стоять на задней площадке и подпрыгивать, то можно раскачать корпус так, что весь автобус будет пружинить. Выпускали его с пятидесятых вплоть до нулевого. Не автобус, а машина времени. Но были у него и свои недостатки. Летом, в час пик в тридцатиградусную жару, он превращался в металлическую жаровню. Откатные малюсенькие форточки и вечно неработающие люки на крыше не справлялись с вентиляцией. К тому же, скотовоз отличался тихоходностью. Он даже на трассе не мог выдать больше семидесяти километров в час.
Но сейчас была осень, поневоле жавшиеся друг к другу граждане лишь раздражали вторжением в личное пространство.
Автобус тронулся, плавно покачиваясь, словно утка на пруду. Вырулил на улицу и стал неспешно набирать скорость. Но вдруг резко затормозил. Люди синхронно качнулись вслед. Опершиеся на поручни ребрами, вскрикнули и стали кидать водителю стандартное, мол, не дрова везешь, аккуратнее давай, а то и амбицию в кровь можем разбить за такое вождение. Где только таких водителей берут? Вот раньше шоферы были, а сейчас…
Миры разные, а незыблемые проблемы общественного транспорта одинаковы. Из СССР они перекочуют и в Россию. Хоть и сменились скотовозы на микрики-маршрутки, но в час пик все то же самое.
Через несколько остановок в автобусе стало посвободнее. По “стойлу” даже можно было ходить. На остановке возле Драматического театра в скотовоз взгромоздилась женщина с уставшим лицом и двумя раздувшимися от продуктов авоськами в руках. Седые виски и хмурый взгляд добавляли ей лишний десяток лет. Она ловко примостилась возле бокового поручня рядом с компостером и выдохнула.
Сердобольная женщина, что сидела рядом с парнем патлатой наружности в модной джинсе, громко, на весь автобус (дабы заручиться праведной поддержкой честных граждан) обратилась к соседу:
— Молодой человек! Вы почему бабушке места не уступаете?
Парень, оторвав клюв от редких электронных часов на своей руке, нехотя встал и кивнул даме с авоськами:
— Садитесь, бабуля.
Что тут началось…

Глава 15

— Да какая я тебе бабушка?! — женщина аж авоську выронила, консервы “Иваси” вперемешку с головками лука с бодрым грохотом покатились по полу.
Патлатый кинулся их подбирать.
— Не надо мне помогать! — вопила псевдобабуля. — Сама справлюсь!
Парень пожал плечами и испуганно сложил трофеи обратно на пол.
— Ты что творишь, ирод? — взвизгнула женщина. — Вы посмотрите, люди добрые, что делается!
— Так вы сами же сказали… — недоумевал патлатый. — Помогать не надо…
— Вредитель! Ты специально по грязи продукты мои валяешь! Одна старухой обозвала, другой еду мою по полу пинает!
— Позвольте! — вмешалась та самая участливая женщина, что попросила уступить место. — Я вас старухой не называла. Я сказала — бабушка. Но не из-за вашего возраста, а по статусу. У вас же есть внуки?
— Какие внуки? Мне сорока нет! Мымра!
— Сами вы мымра! Да у многих в сорок внуки есть! Вот у меня, например!
— Тогда вы и есть старуха, а у меня даже детей нет!
Сердобольная пассажирка в ответ на такое перешла в наступление, и голос стал громче и куда более резким, как будто она начала превращаться в гарпию:
— Я-а?! Старуха?! Что вы себе позволяете?! Это вы смотритесь, как потасканная авоська! А я еще беспокоилась за нее. Хотела, чтобы место ей уступили.
— Я в ваших старушечьих местах не нуждаюсь! Себе оставьте! Молодая, могу и постоять!
— С какого это перепугу места эти мои? Они общие. И если я сижу, это не значит, что я старая. Просто села раньше! А вы желчью своей захлебнетесь! Не зря у вас детей нет!
— А ты моих детей не трожь!
— А я и не трогаю! Их же нет!
Скандал грозился перерасти в потасовку с тасканием за волосы и валянием по полу, тем более, что сбоку кто-то прыснул со смеху, подогревая гнев сцепившихся в перепалке дам. Я толкнул Погодина в плечо:
— Дай ксиву!
— Зачем? — нахмурился тот.
— Пора тетенек растаскивать. Милиционеры мы или кто? Если хочешь, сам иди.
— На, — Федя протянул мне красные ледериновые корочки. Свежие, от них еще пахло краской. Не затаскал их опер, мало ксивой пользовался.
— Граждане враждующие! — я махнул корками. — Милиция! Требую прекратить нарушение общественного порядка. Иначе вынужден буду доставить вас для разбирательства в отделение!
Волшебное слово “милиция” подействовало мгновенно. Тетки вмиг притихли. Общими усилиями автобуса собрали “Иваси” и лук. Патлатый, до этого изо всех сил старавшийся уменьшиться и не отсвечивать, поспешил вообще смыться, выскочив в шипящие двери на ближайшей остановке.
В скотовозе воцарился настороженный мир. Лишь изредка что-то громко вещал любопытный малыш. Увидев дородного мужчину с пузом борца сумо, малыш тыкнул на него пальцем и воскликнул на весь автобус:
— Мама, мама! Смотри, какой дядя толстый! Он что, арбуз проглотил?!
Мама шипела на ребенка, готовая провалиться сквозь землю, а тот бесхитростно продолжал познание окружающего мира:
— Мама! Смотри! А почему у тети усы? Разве так бывает?
Автобус хихикал в тряпочку, а мама уставилась в окно, с преогромнейшим интересом разглядывая проплывающие мимо тополя с уныло облетевшими кронами, словно это были не тополя вовсе, а чудеснейшего вида райские деревья с невиданными плодами.

* * *

Контора ЖЭКа располагалась традиционно на первом этаже старого жилого дома. Мы прямиком направились к инженеру. Уж он-то должен опознать, чей это ящик.
Но инженер оказался на выезде. Где-то был серьезный прорыв, и он укатил с аварийной бригадой. Я поймал в коридоре одного из работяг. Погодин предъявил ему удостоверение, а я помахал перед его носом ящиком:
— Гражданин, как нам найти хозяина этого инвентаря?
— Не знаю, — почесал заросший затылок мозолистой лапой слесарь. — Вроде как на имущество Петровича похоже. Да… Вот и вмятина, когда он ящик спьяну в лестничный пролет уронил. Точно, его.
— Как фамилия Петровича?
— Ломотько, а имя не подскажу. Петрович он и есть Петрович. Все его так зовут.
— И где сейчас гражданин Ломотько?
— Известно где, — работяга ткнул на невзрачную кособокую дверь в конце полутемного коридора. — В каптерке в карты режется, ему можно, он дорабатывает и увольняется. Предатель…
— Ясно, спасибо.
Полумрак каптерки встретил нас запахом мазута, свежего перегара и махорки. На раздавленном до блеска пружин из-под обшивки диване восседал работяга с задумчивым лицом Канта и газетной самокруткой в желтых зубах. Он небрежно бросил на нас скучающий взгляд. Наверное, подумал, что опять из ПТУ желторотиков на практику прислали.
Но волшебное слов “милиция” заставило его потушить самокрутку в обуглившейся консервной банке.
— Гражданин Ломотько? — официальным тоном спросил я.
— Он самый, — настороженно буркнул сантехник.
— Вам знаком этот ящик?
Тот покосился на него, глазки на секунду заметались, рука поскребла щетину и нос с багровыми прожилками:
— Первый раз вижу…
— Этот ящик обнаружен на месте преступления, — невозмутимо продолжал я. — Найденные на нем следы рук совпали с вашими отпечатками по базе дактилокарт.
— С моими? — кустистые брови сантехника приподнялись. — А откуда у вас в базе мои отпечатки?
— Вы попадали в вытрезвитель, и там вас дактилоскопировали, — уверенно врал я, зная, что каждый уважающий себя сантехник хоть раз, да побывал в трезвяке. А опытные слесари вообще старались проводить там каждую ночь после получки.
Ломотько как-то сник и напоминал сейчас грустного бассет-хаунда с красными глазами. Даже уши так же опустил. Попался, гад.
— Мой это ящик, — пробубнил он. — Хмырю его я за червонец и пол-литру в придачу продал.
— Как это — продал? — взмахнул руками Погодин. — Казенное имущество?
— А что такого? За имущество с меня десятку с зарплаты вычтут, а пол-литра наваром осталась. Все одно меня увольняют. Не нужен стал… — сантехник шмыгнул носом, нагоняя драматизма к своим словам.
— А что за хмырь? — спросил я.
— А бес его знает. Сидел я в пивнушке, предстоящее увольнение обмывал. Тип ко мне притесался. В робе, как у меня почти, и в плечах не доцент, на работягу похож, только морда больно гладкая и ноготочки чистенькие, как у училки. Продай, говорит, товарищ, мне свой инструмент. Собственный, говорит, посеял, а у меня последнее чукотское предупреждение, мол, еще одна оказия, и с работы попрут. Позарез ящик нужен. А кем работаешь, мил человек, спросил я его. Как кем, слесарем, — отвечает он. А я ему говорю: на слесаря ты похож ровно столько же, сколько мой свекор (царство ему небесное), уважаемый пчеловод из Сибири, на танцовщицу из телевизора, где они лебедями по сцене на носочках прыгают. Тот даже глазом не моргнул и предложил мне червонец и бутылку “Столичной”. На деньги мне все равно, а вот от “Столичной” грешно отказываться.
— Опишите этого человека.
— Мужик да мужик, как еще описывать?
— Лицо, особенности, глаза, губы?
— Тьфу ты! Он же не баба, чтоб на губы ему смотреть! Губы как у всех, две в наличии имеются. Взгляд только хитрый такой был, будто водку паленую мне, зараза, втюхать хотел, но водка добрая оказалась. Я в тот вечер ее и оприходовал. Потому особо-то и не помню в подробностях…
— Ясно, а за что хоть увольняют-то? — поинтересовался я.
— Так сварщик наш, Ефимыч, паскуда старая, подбил нас, слесарей, на бунт! Собрал всех и говорит: доколе мы будем пахать за копейки в ЖЭКе, зарплата — мизер, приходится граждан оброком обкладывать. За вызов трешка сверху, за то, что сделал работу в срок положенный и как надо. Шурин, говорит, у него на стройке деньги лопатой гребет. Пошли, говорит, мужики, на стройку работать. Все согласились, а я как-то уже привык здесь трудиться. И в домино с диспетчерами на ночной смене сподручно резаться, и Валька с бухгалтерии на меня заглядываться стала. Сначала, главное, оплеуху мне залепила, после того, как я за зад ее щипнул, смотрит на меня теперь, будто я жениться на ней обязан. Вот скажите мне, разве щипок за зад — повод для женитьбы? Тем более в хомуте я уже. В общем, привык я здесь. Стаж, опять же, к пенсии капает. А на стройке что? Кирпичи таскать? Но Ефимыч, гад, на меня насел, не по-мужицки, говорит, от коллектива отрываться. Не по-товарищески. Ну я сдуру и согласился. Написал вместе со всеми заявление. На отработку нам время дали. Только главный инженер, подлюка, со всеми переговорить за это время успел и аннулировал их заявленьица. А меня вызвал, с гонорком так начал, мол, летунов у нас в стране не любят, что с места на место как бабочки-однодневки порхают, забери, говорит, заявление, Петрович. А я ему, дурак, отвечаю, что не по-мужицки это будет, развернулся и дверью хлопнул так, что слышал, как штукатурка ему в чай плюхнулась. Не знал я, дурак, что сварщик самый первый заявление отозвал. И из всех бунтарей только я увольняюсь…
— Спасибо, гражданин Ломотько, за оказанное содействие, — я кивнул Погодину, дав знак, что мы уходим. — Удачи вам на новой работе.
— А ящик-то вернете?
— Теперь это вещдок.
Ломотько, он же Петрович, тяжко вздохнул нам вслед.
Мы вышли в коридор и напоролись на пронырливого мужичка в кримпленовом пиджаке и массивных очках:
— Здравствуйте, это вы из милиции? Вы меня искали? Главный инженер Агошков Валентин Семенович.
— Здравствуйте, Валентин Семенович. Мы приходили по поводу Ломотько.
— А-а-а… — инженер снял очки и пошоркал их о пиджак. — И до вас уже дошло это безобразие. Удумали, чертяки, увольняться массово. Но мы вопрос решили на местном уровне, так сказать, беспокоиться не о чем.
— Ну как же? — нахмурился я. — Гражданин Ломотько утверждает, что вы его собираетесь уволить. А он стаж считает, местом своим дорожит.
— Да никто его не уволит, это мы так, для проформы жути нагнали. Не регистрировали его заявления даже. Мурыжим в воспитательных целях непутевого слесаря. Будет знать, как в следующий раз бучу поднимать. Подбивать народ на массовое увольнение.
— Как — подбивать? Сварщик же, вроде, ваш все затеял.
— Ефимыч, что ли? Так он уже месяц как на пенсии. Ломотько все начал, и ходит теперь, про Ефимыча сказки треплет, а вину признать боится. У Ломотько родственник на стройке работает. Вот он и хотел туда сорваться. А одному боязно увольняться. Сами знаете, как в городе к таким относятся, к перебежчикам. Так что пусть помучается пока. Заслужил. Мы его еще лотерейные билеты заставим покупать вне очереди.

* * *

Мы вернулись в отдел и стали обмозговывать дальнейший план действий. Благо, в кабинете Погодина до сих пор не было напарника. После отпуска он загремел на затяжной больничный. Ногу сломал. По официальной версии, поскользнувшись в ванне. Но поговаривали, что на пьянке на природе показывал тайные “запрещенные” удары карате. Ногой по березе. Береза победила, а удар так и остался секретным. Обычное дело при такой работе — травмам придавать вид рутинный и благородный. Помню, сколько случаев в мою бытность произошло, когда ребра и кости покрупнее сотрудники по дури ломали. То санки к машине прицепят, то за цветами на черемуху для дамы полезут (на макушке они ж крупнее) подшофе, естественно. Но для получения законной страховки все приключения сводили в служебной проверке к тривиальной бытовухе. Шел, поскользнулся, упал, очнулся — гипс. Спортивные травмы тоже не возбранялись. Качалка и бассейн частенько фигурировали. Был у нас один на службе, с костями хрупкими, как фарфор. Раз в три месяца стабильно что-нибудь ломал. Его так и назвали — хрустальный опер. На страховках себе лодку хорошую купил и мотор к ней. В медсанчасти думали поначалу, что он специально ломается, но когда случай перевалил за десяток, поняли, что специально так не сделаешь. Это постараться надо…
— Шляпник наш, — задумчиво проговорил я. — Будто артист, образы примеряет. И КГБ-шником, и слесарем притвориться легко может. Не удивлюсь, если в следующий раз в почтальона перевоплотится.
— Следующий на доске почета и потенциальная жертва у нас — товарищ Шилов, — сказал Федя.
— Дохлый номер, — махнул я рукой. — Просек нас мошенник, не будет так подставляться. Или на дно заляжет, или будет отрабатывать партийцев не по старой схеме. Или вообще переключится на другую прослойку граждан. Такую же жирную, но, например, безпартийную.
— Но ты же видел шубника? Сможешь опознать его.
— А что толку? Предлагаешь по городу шататься, пока случайно не напорюсь? Вот если бы фоторобот все-таки сделать… Точно! А на хрена нам художник, когда я сам фотограф? — я хлопнул себя по лбу. — Есть мыслишка! Пошли, помогать будешь!
— Что делать надо? — насторожился Федя.
— Пошли, ничего сложного. В фотолаборатории поработаешь.
— Вообще-то я инспектор уголовного розыска…
— Это и в твоих интересах. То, что мы сделаем, если дело выгорит, будет использовать весь розыск в первую очередь. Начальство тебе еще спасибо скажет.
— Спасибо не надо, вот премию бы…
— Какой ты меркантильный, Федя. А как же за идею работать, за Родину?
Я притащил Погодина в фотолабораторию кримотдела. Паутова предупредил, что оперативник поможет мне разгрести фотки потеряшек. Отсортировать на “нужных” и “ненужных”. А сам занялся печатью фотографий со старых негативов, где пересняты фотки без вести пропавших. Самое трудное было напечатать их в одном формате. Чтобы масштаб идеально совпадал. Для этого условным мерилом использовал расстояние между зрачками. Морды-то у всех разные. А расстояние между зрачками, в основном, схожее у большинства людей, плюс-минус сантиметр. Федя помогал промывать снимки и выкладывать их на глянцеватель.
Через несколько часов упорной работы у нас была целая кипа портретных снимков. После стали нарезать лица на полоски. Отдельно брови, лоб, спинку носа, крылья носа, губы, подбородок. Получились будто детали пазлов из разных коробок. Этакий экспериментальный набор средств для составления субъективного портрета. Назвал я его СФ-1. Звучит важно и по-научному. На самом деле незамысловатая аббревиатура обозначала “Собери Франкенштейна”.
В СССР фоторобот был опробован еще в шестидесятых, при поимке серийного убийцы по кличке Мосгаз. Преступник Ионесян Владимир представлялся работником Мосгаза, заходил в квартиры, убивал хозяев и выносил ценности. Но технологии субъективного портрета пока широкого применения не нашли, а в глубинках о нем вообще не слышали.
Я стал пробовать воссоздать облик шубника. Промучился час, но ничего не вышло. Тогда с Федей стали пробовать лепить образы общих знакомых. Начали с кадровика Криволапова. Выяснилось, что для морды Василь Василича катастрофически не хватает деталей. Пришлось в спешном порядке допечатать еще несколько портретов для заготовок. И нарезать отдельно шаблонов бровей, носогубных треугольников и усов. Деталей для сборки Франкенштейна стало больше, а полет мысли шире. Еще пропыхтели с полчаса и собрали-таки Кривопалова, который немного походил на потасканного зомби с мордой в рубцах. Но общее сходство улавливалось однозначно. Я “обточил” детальки, вырезав лишние “поля”, и привел все пазлы в более рабочий вид. Теперь собранные портреты не напоминали монстров и гуманоидов. Попробовали сваять портрет Паутова. Получилось. Федя аж присвистнул от удивления. Не верил в успех до последнего, думал, что стандартная морда Криволапова с усами Чапая случайно получилась, сама собой. Потому что сует кадровик эту морду везде, куда надо и куда не надо.
Я вновь взялся за шубника. Складывал бумажки, подрезал. Снова складывал. Иногда разбирал всю конструкцию до основания, борясь с порывом выбросить все в мусорку к чертям собачьим. Но потом собирался с силами и снова корпел над пазлами. Весь взмок. Но, наконец, у меня получилось. На меня смотрел тот самый человек с колючими глазами.
— Погодин! — радостно окликнул я задремавшего в углу на стуле Витю. — Смотри! Это точно он. Похож получился, чертяка! Бровями генсека клянусь, что похож!
Федя проснулся, встрепенулся, мотнул головой, прогоняя дрему, и, поняв смысл сказанного, метнулся ко мне, как будто-то и не спал вовсе.
Он раскрыл рот и тыкал пальцем в портрет с колючими глазами. Наконец, смог вымолвить:
— Так это… Так я его знаю… Вроде…

Глава 16

— Кто это?! — воскликнул я, не веря свалившейся на меня удаче.
— Этот тип похож на мужика, что со мной на одной площадке живет. Он у соседки, бабы Шуры комнату снимает. Недавно заселился.
— И ты молчал?!
— А я знал? Я же в образе сантехника его только со спины мельком видел. Это ты у нас глазастый. Да и может, это не он вовсе! Но, бляха муха, похож очень! Раньше баба Шура сдавала комнату девушке-студентке, но та замуж выскочила, и въехал этот. Ходит всегда молча, не здоровается. И смотрит, будто в пол. Но в шляпе я его не видел. Только в костюме неприметном. Сереньком таком, как служащие носят.
— Так! Хватай пистолет, ноги в руки и вперед. Проверим квартиранта.
— Может, своих позвать? С розыска в помощь?
— Тогда они твое раскрытие себе припишут. Сами справимся. Ты ж для них неполноценный сотрудник. Посадили тебя в отдельный кабинет бумажки за всех стряпать, а с собой никуда не берут.
— Просто мне сказали, что справки и рапорта у меня лучше всех получается строчить.
— Угу, — кивнул я. — Так и будешь до пенсии в клерках сидеть. А так — хоть отличишься. Все поехали.
— Что-то мне как-то не по себе… — Федя поморщился.
— В каком смысле? — недоумевал я. — Заболел, что ли?
— Нет, просто я ни разу никого не задерживал. Если честно… Боязно немного.
— Все когда-то в первый раз бывает. Ничего, освоишься.
— Тебе хорошо говорить. У тебя характер другой совсем. Вон как ты дядю Карла за чуб оттаскал. Даже глазом не моргнул. Да и в плечах ты пошире, хоть и выглядишь худее меня, но у меня жирок, а ты, как гончая.
Погодин посмотрел на меня как бы издалека, и я подумал, уж не опасается ли он меня. Для молодого мальчишки из лаборатории я и вправду… Скажем так, очень решителен.
— Ага, скорее, стройный, как бездомный пес. Не ной, Федя. Если боишься, могу Быкова еще с собой взять. Типа, как понятого.
— Точно, — оживился Погодин, — Давай Антона позовем. Спокойнее будет.
— Так-то оно так, но смотри, Федя, тут палка о двух концах. Если преступник будет вооружен и ранит гражданского, с тебя, как с сотрудника по полной спросят, что инструкцию нарушил и поперся без подмоги задерживать. Можно, конечно, все обставить, что мы случайно на него напоролись. Но думай сам…
Федя мерил шагами кабинет, вздыхал и без конца тер раскрасневшийся нос.
— Быкова не будем брать, — выдохнул он. — Сами справимся.
— Вот и правильно, молодец.
Федю я в трусости не винил. Это, скорее, не трусость, а инстинкт самосохранения проявился. Вещь естественная, особенно для его опыта и возраста. Не заматерел еще опер, не оброс носорожьей кожей.
В мою бытность вообще всех преступников опасных со спецназом всегда задерживали. Во времена сериальных Дукалиса и Ларина были еще моменты, когда опера собирались всей братией на задержание вооруженных и опасных, но позже — только со спецназом.
— Будем брать его вечером. Когда дома он наверняка будет, — сказал я. — Соседку бы выманить из квартиры как-то. Мало ли что…
— Да ее вечерами обычно дома не бывает. Она у подруги в соседнем подъезде каждый день пропадает. Собираются там с пенсионерками, в карты режутся и в лото. Да портвейн по субботам пьют, а потом “Ой мороз, мороз” горланят.
— Отлично, тогда постучишься в квартиру эдак по-соседски. За солью, например. Он нам дверь откроет, возьмем его тепленьким. Да не ссы, я же рядом стоять буду. Все. До вечера. Приеду к тебе часиков в восемь.

* * *

Погодин нажал на кнопку дверного звонка квартиры бабы Шуры. Я вжался в холодную стену рядом. Отопление еще не включили, и дом изрядно остыл.
За дверью раздались шаркающие шаги. Щелкнула задвижка.
— Баба Шура? — удивился Погодин.
— Она самая, — ответил скрипучий голос. — А ты кого, Федя, думал здесь увидеть? Бабу Ягу? Чего пришел?
— А соли не будет у вас?
— Будет, конечно, проходи. А что банку-то не взял? Ладно, свою дам. Только ты мне ее верни. Она мне нужна! Красивая баночка.
Погодин беспомощно переглянулся со мной и шагнул внутрь. Дверь захлопнулась. Черт! Я прильнул к двери и прислушался. Приглушенные разговоры. Соседка принесла соли. Отпрянул назад. Вовремя. Дверь распахнулась и выплюнула Погодина с жестяной витиеватой коробочкой из-под монпансье в руках.
Бум! — дверь захлопнулась. Я схватил Федю и оттащил в сторону:
— Ну? Там он?
— Не знаю…
— Что значит, не знаю? Там шубник или нет?
— Не видел…
— Твою мать, Федор! Ты не проверил?
— А как я проверю? Я в прихожке стоял. Баба Шура там ждать сказала, пока за солью ходила. Вроде нет его дома. И ботинок не видно, и тихо в квартире.
Внизу хлопнула подъездная дверь.
— Ладно, давай подождем, пошли на этаж выше, — я первым поднялся по ступенькам.
Что-то заставило глянуть меня вниз. Мой взгляд вдруг напоролся на те самые пресловутые колючие глаза. Человек в плаще и шляпе, задрав голову, смотрел на меня. Он все понял. Догадался, что ждем его. Еще секунду постоял, будто бы раздумывая, а потом резко развернулся и выскочил из подъезда.
— Уйдет, гад! За мной! — выкрикнул я и помчался следом, перескакивая сразу через несколько ступенек.
Я входил в повороты лестничных пролетов на лету. Цеплялся за перила и скакал вниз. Через несколько секунд очутился на первом этаже. Толкнул дверь плечом, не сбавляя скорости, и чуть не зашиб какого-то интеллигента. Остановился и лихорадочно закрутил головой. В последнюю долю секунды успел заметить справа мелькнувший за угол силуэт.
Бросился туда. Впереди лужа. Пофиг. Только бы не навернуться, только бы не упасть! Пронесся по воде, как катер, окатив сидящих на лавочке бабулек. Те что-то кричали вслед, но я уже не слышал, свернул за угол. Впереди, метрах в пятидесяти, маячила широкая спина в плаще. Шляпа с него слетела. Далеко оторвался! Я поднажал. По прямой бежать проще. Если не свернет, через минуту догоню.
Но беглец, конечно же, свернул в подворотню. Черт! Я бросил взгляд назад. Пистолет с Федей не поспевал за мной. Я нырнул в щель в заборе, пробежал какой-то проулок и очутился возле территории швейной фабрики. В это время много было промышленных предприятий прямо посреди города.
С ходу перемахнул через металлический забор и спрыгнул на землю… Внизу не удержался на ногах и покатился кубарем. Сторож на проходной не заметил. Я вскочил и побежал дальше. Твою мать! Где он?
Оббежал кирпичное здание. Вот он! Шубник обернулся и юркнул в открытую дверь здания. Бл*ха! Почему дверь открыта? Сейчас он затеряется в лабиринте коридоров — и все!
Я влетел в помещение фабрики. По раздававшемуся эху шагов понял, что беглец ушел в левую ветку. Его не видно, лишь топот слышен. Побежал в ту сторону, высматривая по пути где-нибудь на стене телефон. Нет. Даже если найду, позвонить не успею. Упущу гада!
Коридор уперся в тупик. Куда дальше? Лихорадочно огляделся. Сбоку лестница наверх. Наверное, туда. Рванул наверх и очутился в огромном, как баскетбольное поле, цеху. Окна во всю стену. Куча столов с хаотично расставленными на них массивными и угловатыми швейными машинами. Пол завален обрезью из ткани, меха и кожи. Свет закатного солнца растолкал полумрак по углам. Я прислушался. Знал, что “зверь” притаился где-то здесь. Шаг, еще… Остановился.
Слева раздался шорох. Я вздрогнул и обернулся. Ветка вяза скребла окно. На швейном столе нашел огромные ножницы. Сжал в кулаке инструмент закройщика. Тупоносые концы ножниц — так себе оружие, но лучше, чем ничего.
Прошел половину цеха, вглядываясь в каждый темный угол. Сердце бухало в груди ударами кузнечного молота. Давно так не бегал. В углу за шкафом шевельнулась тень. Я замер. Подождал несколько секунд, потом громко, но спокойно сказал:
— Я знаю, что ты здесь, выходи…
Тень зашевелилась. Из-за шкафа вышел человек в плаще. Я видел только его силуэт, но прекрасно чувствовал на себе его тяжелый взгляд.
— А ты быстрый, — раздался глухой, будто из погреба, голос. — Что теперь? Из оружия-то у тебя только ножницы?
Незнакомец выставил руку вперед, в кулаке блеснул зажатый нож. Короткий клинок складника тускло отсвечивал багряным закатом. Черт! Плохо дело. Против ножа с ножницами дохлый номер. Я огляделся, ища что-то подходящее в качестве оружия. Но кроме стульев ничего не увидел. Я отпрыгнул назад и, отшвырнув ножницы, схватился за массивный деревянный стул. Им и огреть можно, и как щитом воспользоваться.
Зажатый в угол незнакомец нападать не торопился.
— Предлагаю разойтись мирно, — не выпуская ножа из рук, он вытащил из внутреннего кармана портсигар, щелкнул серебристой зажигалкой и закурил.
Вот сволочь! Делает вид, что ему все равно на меня. Будто я пыль на его подошве, которую даже смахивать не к спеху. Курит, гад, а бегает, как некурящий спортсмен.
— У меня другое предложение, — я добавил в голос побольше металла. — Ты отдаешь мне нож, и мы едем в управление.
— А ты смелый, мент, — шубник оскалился и мастерски выпустил колечки дыма. — Жаль будет тебя пришить. Хорошо подумал?
— Это не обсуждается…
— Тогда, если ты не возражаешь, я докурю…
От его каменного спокойствия и глухого голоса веяло чем-то могильным. Я ни разу не трус, но даже мне стало немного не по себе. Он думает, что инициатива в его руках, думает, что навязал мне свою игру, но нет. Кота за причиндалы тянуть не будем. Он уверен, что я струхнул и буду до последнего оттягивать схватку. Еще чего. Получи, фашист, гранату!
— Потом покуришь! — я замахнулся стулом и швырнул его в шляпника.
Тот совсем не ожидал такого поворота, но в последний момент успел увернуться. Только ножка задела его по плечу. Он поморщился. Я уже схватился за другой стул и приближался к сопернику со скоростью локомотива.
Тот отскочил в сторону, пропуская меня вперед и собираясь ударить сбоку. Но тактика не сработала. Я не такой дурак, чтобы нестись в лобовую сломя голову. Это была уловка. Я резко остановился и махнул стулом по широкой дуге. Есть! Заехал ножкой в лоб. Вскользь, не сбил с ног, но рассек кожу. Вторым взмахом сверху попытался накрыть руку с ножом. Но гаденыш вовремя ее убрал и сделал ответный выпад. Острие клацнуло по дереву, я закрылся стулом, как щитом. Моя очередь. Ткнул вперед мебелью, пытаясь насадить противника на все четыре ножки. Тот резво ретировался, отмахиваясь клинком. Бл*ха! Умело бьется. Я отступил для передыха и сгруппировался. Каждая мышца, как сжатая пружина.
Шубник уже немного подрастерял уверенность. Он часто дышал и сто раз пожалел, что покурил. Не ожидал такой прыти от молодого парня. Выглядел я не матерым бойцом. Рост выше среднего и ни капли жира делали меня немного похожим на худосочного парня, ведь крепкий мышечный корсет, как у гимнаста, почти не заметен под одеждой. Внешнее впечатление обманчиво. В этом шубник убедился. И смотрел теперь на меня настороженно. Морщил лоб и оценивал взглядом, примериваясь к броску.
Громоздким стулом биться несподручно. Обзор себе закрываю, и удар точный не нанести. Я хряснул его об пол. Шубник вздрогнул и отскочил назад, ожидая подвоха. Не понял, что я делаю. Я ударил еще. Есть! Конструкция развалилась. Я наступил ногой на ножку, ухватившись за другую. Рванул, и в руках у меня оказалась лакированная твердая, как железо палка с ошметками спинки на конце. Теперь преимущество мое. С палкой можно ножу противостоять.
Я перешел в наступление. Будто тогда на ринге, обманный взмах сбоку и тут же тычок. Шляпник не успел ретироваться, и я смазал его по груди. Не слишком сильно, но пару ребер пересчитал. Его клинок жалобно звякнул по дереву в ответ.
Я не остановился и ударил еще. В этот раз целился по руке с ножом. Мимо. Ударил наотмашь, но палка напоролась на выставленный блок его руки. Отчаянный тип. Преступник вскрикнул от боли, но смог перехватить палку. Вцепился обеими руками, не выпуская свой нож. Я рванул палку на себя и одновременно ударил носком под дых. Противник не успел среагировать и словил удар. Согнулся пополам. Есть! Я замахнулся сверху, намереваясь добить, но попался на обманку. Шляпник не задыхался, лишь изобразил спазм. Ловко отскочил влево, выбросив в мою сторону руку с ножом. Лезвие чиркнуло по руке, располосовав куртку. По плечу побежало что-то теплое. Дьявол! Рассек кожу. Но в горячке боли нет.
Шляпник ударил вновь, я еле успел отбить удар палкой и, не останавливаясь, отпустил одну руку и хряснул ему в ухо. Но смазал по челюсти. Тут же вошел в ближний бой, но так у ножа преимущество. Я выпустил палку и вцепился обеими руками в кисть с ножом. Вывернул ее “рычагом” наружу. Еще мгновение и хрустнет сустав. Но противник ловко вышел из захвата, присев и вплотную ко мне приблизившись. Нож он выронил, но руку сохранил. Я отопнул нож подальше. Теперь поговорим.
Из боксерской стойки ударил двоечкой. Шляпник присел и наскочил на меня, обхватив корпус. Твою мать! Бороться будет. Мои боксерские навыки теперь не помогут. Уже падая, я соображал, как вывернуться из борцовского захвата. Треснулся со всего размаха о бетонный пол, хрустя ребрами. Только бы не перелом!
Противник приземлился сверху. И сковал меня сильными руками. Сразу видно, умеет бороться. Хреново дело. В партере мне ничего не светит. Будем биться грязно. Ничего не поделаешь.
Шляпник пытался накинуть мне на шею захват и придушить. Еще немного и у него получится, но в мои-то планы это не входит! Я выбрал момент и ткнул его пятерней по глазам. Грязный прием сработал. Преступник вскрикнул и одной рукой схватился за лицо. От второй я освободился без труда. Скинул его с себя и попытался вскочить на ноги. Но не успел, шубник вновь прыгнул на меня, как леопард на добычу. В этот раз я был готов. Встретил двоечкой. Смачно щелкнул в нос, разбрызгивая кровь. Противник отшатнулся, снова схватившись за лицо. Удобная позиция для боксера. Я подскочил и зарядил хук в ухо. Обычный человек должен был упасть, но этот сгруппировался, закрыв голову руками. Живучий гад! Я добавил удар ногой и свалил его на пол. Вторым ударом ноги заехал в скулу и погасил ему свет. Есть контакт! Человек дернулся и замер, без чувств расстелившись на полу.
От усталости я готов был завалиться рядом. Но не время расслабляться. Я поднял палку и нож. Складник спрятал в карман. Палкой ткнул неподвижное тело. Еще. Еще сильнее. Реакции ноль. Вроде, правда, вырубился.
Нашел длинную и крепкую обрезь и связал ему руки за спиной. Ткань скользкая, тянется. Ненадежно получилось. Тогда я пошарил в цехе получше и нашел под одним из столов кусок толстой веревки, больше похожей на судовой фал. Попробовал на разрыв — канат свежий, не гнилой, лошади не порвут. Стянул злоумышленнику руки дополнительно веревкой и, чтобы у него не было соблазна ими дергать, перекинул от кистей через спину петлю на шею. Будет слишком активно работать руками — себя придушит.
Фух! Можно выдохнуть. Сел рядом с неподвижным телом и отдышался. Пришел в себя и перемотал руку еще каким-то тряпьем, потоньше и почище. Весь рукав куртки и рубаха залиты кровью. Ну, прямо, раненый Щорс. Хорошо, рана не глубокая и кровь почти сразу остановилась. Я обыскал тело. Вытащил из кармана удостоверение. Раскрыл красные корочки. С фотокарточки на меня смотрел коротко стриженный шубник. Слева огромный полиграфический штамп: “КГБ СССР”, в графах ксивы текст: “Старший лейтенант Хворостовский Владимир Петрович состоит в должности коменданта отделения”. Странная должность. Но не удивлюсь, если ксива настоящая, просто фотокарточка переклеена. Вот должность ему такая и “досталась”.
Кроме ксивы были еще какие-то бумажки, похожие на почтовые бланки, пачка сигарет “Космос”, зажигалка, носовой платок и накладные усы. Все…
Я повертел сигаретную пачку в руках. Синяя с белой ракетой и красной звездой вместо сопла. Попытался достать сигарету. Руки тряслись от перенапряга. Плюнул с досады и разорвал картонку. Сигареты россыпью покатились по полу. Подобрал одну и все-таки закурил. Подошел к телу и пнул в бок:
— Рота, подъем!

Глава 17

Шубник зашевелился, заерзал на животе, попытался сесть, но со связанными за спиной руками это было неудобно. Несколько раз завалился обратно. Я схватил его за ворот и посадил. Он зыркал на меня глазами, полными ненависти и отрешенности. Будто волк, посаженный на цепь.
— Курить будешь? — дождавшись кивка, я вставил ему в зубы тлеющую сигарету.
Затянулся сам.
— Ну рассказывай, — я присел рядом на корточки. — Фамилия, имя, пока без протокола.
— А в ксиве все написано, — оскалился шубник.
— Ага, только она не твоя.
— А другой нет, — прищурил шубник глаз от дыма сигареты.
— Не хочешь без протокола, хрен с тобой. Сдам тебя операм, разговорят быстро.
Я стал собирать трофеи и поднял с пола бумажки, что выгреб у преступника из карманов. Однотипные корешки бланков от почтовых денежных переводов.
Так… Интересно. Куда он деньги перекидывал? Я пригляделся, отправитель в графе не указан, значит, отправлял анонимно, в графе “получатель” значился не человек, а, судя по длине записи — учреждение какое-то. Совсем стало интересно.
— Куда награбленные денежки отправлял? — спросил я, вглядываясь в неразборчивую надпись.
— Там все написано, мент, — процедил пленник. — Зенки раскрой.
Я пригляделся и не поверил своим глазам. Суммы немаленькие, по пятьсот рублей, по тысяче. Однотипных переводов много. Но… В строке “получатель” значится Новоульяновский детский дом. Что за хрень?! Я перебрал все бумажки. В каждой одно и то же.
— Это что за фокус? — ткнул я в морду “узнику” бланками. — Прикрываешься детским домом? Что за схема? Как ты их там обналичиваешь? Говори!
— Никак.
— Зачем деньги переводишь?
— А ты догадайся, ты ж мент. Хоть и молодой…
— В загадки будем играть? Говори, тварь, в чем подвох?
— Я вырос там…
— Что? — не понял я, точнее, не хотел понимать.
— Я вырос в детдоме. Денег мне много не надо. Лишнее туда перевожу.
Меня, словно током ударило. Я смотрел на циничного и наглого преступника и не мог понять, что он за человек. Он переводил почти все награбленные деньги детскому дому. Бред… Такое только в известном фильме было. Или нет?
Я вспомнил свой детский дом. Серый, унылый, холодный. Как и моя жизнь в нем. Хмурые воспитатели и злые, как собаки нянечки, готовые отвесить тумака или запереть в подсобке за любую провинность. Ничего светлого и теплого от детства не осталось. Бывало, немного голодал. Полагающиеся воспитанникам продукты регулярно тырила администрация. В целом-то жить можно было. Слышал, что в других подобных заведениях гораздо хуже дела обстояли.
Поэтому я по детдому не скучал. И даже в голову бы не пришло переводить туда деньги. Растащат. А этот переводил. Наивный? Не думаю… Мужик серьезный. Возможно, вел какой-нибудь контроль за расходом пожертвований. Не знаю. Все равно не скажет. Увезу его в управу, пусть разбираются.
Я мял в руках бланки переводов. Вглядывался, будто хотел найти в них подвох. Хоть малюсенький. Но бумажки похожи на подлинные. Да и незачем такое подделывать.
Достал еще сигарету, закурил. Закашлялся с непривычки. Слишком сильно стиснул ее пальцами, и сигарета сломалась. Плюнул с досады и прикурил другую.
— Что ж ты, мент, тянешь? — голос шубника был спокойный. Какой-то незлобивый, но холодный, как цех, в котором мы очутились. — Веди меня к своим волкам.
— Покурю и пойдем, — отрезал я. — Кто ты такой? Расскажи. Любопытно…
— Человек.
— Вижу, что не зверь, хотя охотился на людей. Выслеживал.
— Да разве ж это люди? Зажрались они. На народном горбе в рай едут.
— Насчет Зинченко согласен. Но я был в квартире двоих других твоих жертв. Там богатством и роскошью и не пахнет. Обычные номенклатурщики.
— Жертв? — скривился шубник. — Они хитрее Зинченко. Напоказ достаток не выставляют. Но наварился я с них побольше. Что так таращишься? Не знал? По глазам вижу, что не знал… Камешков там столько было, что до конца жизни бедствовать не придется.
— Врешь!
— Могу поделиться. Половина твоя, мент. Хотел сдать их, детишкам отправить. Но придется поделиться. Ну так что? Договорились? В комнате у бабы Шуры цацки. Там, где вы меня пасли. Четко сработали. Не думал, что так быстро найдете. Только одного не пойму. Почему за мной отправили двоих молокососов? Что молчишь?.. — шубник пристально вглядывался мне в лицо. — Бл*ть! Я понял. Вас никто не отправлял. Вы сами меня выследили! Так? Ну, сам бог велел тогда за мзду меня отпустить! У тебя есть девка? Считай, на жизнь заработаешь, жениться можно.
— Заткнись! — глаза мои сузились. — Ты думаешь, я продажный?
— Все вы, менты, такие… Вопрос лишь в цене.
— Вставай. Много болтаешь. Хрена ли тебе что-то доказывать? У тебя все плохие. А сам ты кто?
Пленник промолчал. Поерзал по полу, покряхтел и встал, переваливаясь с боку на бок.
— А я человек, — запоздало ответил он. — В отличие от тебя…
— Шагай! — я грубо подтолкнул его к выходу из цеха.
Мы спустились вниз и пошли по гулкому коридору. Навстречу нам откуда-то выскочил бравого вида дедок в темной телогрейке и кирзовых сапогах. На улице еще не так прохладно, но ватник его не смущал. Это оказался сторож.
— Вы кто такие? — дедок остановился в шагах десяти, настороженно всматриваясь в нашу компашку.
Голос его подрагивал, но он старался не показать страх. А выглядели мы колоритно: матерый мужик со связанными непонятным тряпьем за спиной руками и поджарый парень с окровавленной рукой, перевязанной таким же тряпьем.
— Спокойно, отец, — ответил я, не забывая подталкивать вперед “узника”. — Милиция. Свои.
— А, ну тогда ясно… Это вы беглого изловили? — облегченно кивнул он на пленника. — А я покурить вышел, дверь не закрыл, вернулся, а тут вы… Вот оказия! Думал, воры залезли. Хотел милицию вызвать, а вы уже здесь!
Мы прошли мимо, дедок снял кепку и по-холопски чуть поклонился.
— Замыкай всегда здание, отец, — сказал я ему.
Мы вышли на улицу. Дед семенил следом. Потом обогнал и открыл нам калитку центрального входа. Что-то пробормотал в ответ, упомянув мою окровавленную руку.
Уже совсем стемнело. Мы свернули за угол. Ночь была на удивление теплая. Где-то стрекотал сверчок.
— Стоять! — скомандовал я.
Пленник остановился, недоуменно на меня обернувшись.
Я вытащил нож и раскрыл клинок. Подошел сзади и разрезал путы:
— Ксиву оставляю себе. Чтобы соблазна не было больше пользоваться. Нож можешь забрать, я швырнул его на землю. — И уезжай из города. Свободен.
Тот смотрел на меня ошалелыми глазами. Я развернулся и быстрым шагом пошел прочь.
— А ты тоже человек, мент, — услышал я вдогонку глухой голос.

* * *

Зашел в подъезд своего дома. Наверху кто-то сопел. Я остановился и прислушался. Что-за сюрприз? Сунул руку в карман и пожалел, что отдал складник.
Поднял голову и увидел знакомый, немного нескладный силуэт:
— Погодин, ты, что ли?
— Андрюха! — тот радостно свесился с верхнего пролета. — Ты живой!
— Конечно, а ты что, дурак, подумал?
— А я тебя здесь дожидаюсь… Что с рукой? Ого! Тебе в больницу надо!
— Там царапина, просто крови набежало, как с поросенка. Кожа рассечена, рука нормально. До свадьбы заживет. До твоей, конечно.
— Это он тебя?
— Нет, сам полоснул. Дай, думаю, проверю, красная у меня кровь или голубая.
— Вот гад! Убежал?
— Шустрый оказался, — кивнул я.
— И как мы его искать будем? Какие планы?
— А никак. После провала заляжет он на дно. А учитывая, что он не местный, в Новоульяновске, скорее всего, мы его больше не увидим.
— Блин! Вечная темнуха теперь…
— Одной темнухой больше, одной меньше. Еще не раз так будет в твоей жизни. Поверь.
— Но теперь меня точно навек к бумажкам припишут. Как стенографистку. Так хоть шанс был отличиться и “на землю” вырваться.
— Тебе же в кабинете хорошо? Сам говорил.
— Говорил. Но с тобой порыскал, понравилось. Не смогу уже сидеть на жопе. Почуял волю. Да и тебе же нужна помощь в поиске убийцы девушек.
— На то и расчет был, что ты “свободу получишь”. Получается, зря мы с тобой, Федя, столько сил потратили.
Я даже устало прислонился к стене. Как будто и вправду все силы ушли.
— Не зря! Теперь у нас есть СФ-1. Я своим рассказал в отделе о его возможностях. К тебе уже очередь выстроилась. Завтра прибегут. Или ты на больничный? — Погодин кивнул на руку.
— Какой больничный, Федя? У меня еще одна рука есть и две ноги если что. Да на мне, как на собаке. А не заживет, так скажу, что так и было. Главное зеленкой помазать или знахарку попросить поплевать.
— А я бы на больничный пошел, — Федя проговорил это с явным восхищением по отношению ко мне. — Отдохнул бы.
— Молодые мы с тобой еще, чтобы отдыхать. Не заработали.
— Ну хоть отоспаться.
— На пенсии отоспимся!
— Там не уснешь. Я вообще считаю, что пенсию надо платить в молодом возрасте. А потом выходить на работу. Все равно в старости делать нечего и спать не так хочется.
— Уверен, скоро так и будет, Федя. Только без пенсии молодым. Просто в старости работать будем.
— Как это? До смерти, что ли?
— Поживем-увидим, — улыбнулся я. — Все, дуй домой. Мне надо как-то по-тихому проскользнуть в квартиру. Мамку не напугать этой гребаной кровоточиной.
— А у тебя точно там царапина? — Федя испуганно таращился на засохшую кровь. — Как-будто полруки отрезали.
— Точно, беги домой.
— Ладно, пока…

* * *

Забинтованную руку под рубашкой не видно. На работе никто даже не спалил, что я получил ранение. Спустя пару дней рабочее утро началось насыщенно. Не успел я чаю хлебнуть, как к нам в отдел прошлепали двое оперков, а за ними целая вереница гражданских разных мастей. Я стоял с дымящейся кружкой в руке и, еще прогоняя остатки сна, наблюдал следующую картину.
— Так! — прикрикнул на них Витя. — Граждане пусть в коридоре ожидают. Давай их по одному. И пусть руки в туалете помоют!
— Вить, — сказал рыжий, как весеннее солнышко опер в крупных веснушках. — Они не пальцы катать, они к Андрею.
— К Андрею? — Витя поначалу обрадовался, что скинул с себя такой пласт работы, но потом вдруг насторожился и впился въедливыми глазками в рыжего. — Как к Андрею? Зачем к Андрею? Не понял…
— Фоторобот делать.
— Чего?
— Портрет преступника со слов потерпевших. Это потерпевшие и свидетели по разным преступлениям, которые видели преступников в лицо.
— И-и-и… — лицо Вити вытянулось, как резиновая грелка. — При чем тут Андрей? У нас вообще-то нет фоторобота. Слышал, что разве что в Москве в НИИ МВД есть что-то подобное.
— А, так ты не в курсе? — с чувством превосходства усмехнулся опер, будто сам все это изобрел. — Теперь есть. СФ-1 называется.
— Что за СФ?
— Не знаю, советский фотопортрет, наверное, расшифровывается, да какая разница?
— А Паутов в курсе? — не унимался Витя.
— В курсе, — ответил я за опера.
Витя вздрогнул:
— Андрей, ты здесь? А-а… Что за фоторобот?
— Пошли, покажу, — я повернулся к рыжему. — Серега, давай по одному. И начнем с тех, кто лучше помнит. Мне руку надо набить.
— А как же я узнаю, кто из них лучше запомнил преступную морду?
— Так спроси. Первого давай любого, чтобы время не терять, а потом по этой градации.
— Понял, — кивнул рыжий и отошел к толпе гражданских.
— А почему он тебя слушается? — недоумевал Витя.
— А что такого?
— Ну так-то Сергей — капитан милиции, а… — Витя замолчал.
— А я слесарь безродный? Да? Что не договорил? Когда ты поймешь, Виктор, что в нормальном коллективе человека не по статусу ценят, а по делам. Вот ты целый старший эксперт. А что для общего дела сделал?
— Да я пашу за всех!
— А за всех не надо, надо стараться делать то, что другие не умеют, или что им тяжело дается. А ты катаешься по смотрам, как простой техник-криминалист. А мог бы сложные экспертизы выполнять. Консультировать по спорным вопросам других экспертов.
— Так меня ж никто не переносит, сам говорил.
— Но это уже другой вопрос, Витя. Хочешь, будем вместе фоторобот составлять? Одна голова хорошо, а запасная лучше.
— Ну не знаю… — старший эксперт набивал цену, но в глазах уже горел огонек.
— Надумаешь, я в лаборатории, там никто не мешает.
— Ладно, пойдем, — будто сделав одолжение, выдохнул Витя.
Первым нашим “клиентом” оказалась женщина среднего возраста. Ее ограбили в темном переулке, злоумышленник выхватил сумочку. Лицо она его запомнила, но когда дело дошло до фоторобота, постоянно путалась “в показаниях”. То нос не такой, то глаза не там, то губы, как у тракториста, а у того были утонченные. Провозились мы с ней час. Наконец, получилось воссоздать удобоваримый портрет мужика. Он даже мне здорово кого-то напоминал.
Я вдруг спросил потерпевшую:
— Какой у вас любимый фильм?
— Про Зорро, — не задумываясь, мечтательно ответила она.
— Ясно, — я повернулся к оперу и шепнул. — Этот портрет пойдет в брак, переснимать не буду.
— Почему? — удивился тот.
Я с печалью посмотрел на только что скленного мною Алена Делона.
— Не жулик это получился, нет такого человека у нас в стране. Ничего, бывает. Забыла дамочка грабителя. Давай следующего.

* * *

На следующий день меня вызвал Паутов. Я, не дожидаясь разрешения, сел на стул перед его столом. С нашим начальником так можно было. Без лишних чайных церемоний.
— Андрей, — Паутов показал мне бумажку, я бегло увидел, что это какой-то рапорт. — У меня две новости, с какой начать?
— С плохой, — пожал плечами я.
— Плохой нет, — улыбнулся Паутов. — Обе хорошие. Вчера по твоим фоторисункам опознали пару злодеев. Один по грабежу проходил, а второй вообще по изнасилованию нераскрытому. Я рапорт на твое поощрение написал. Представляешь, как начальство всполошилось? Мне даже прилетело немного.
— За что? — не понял я.
— Как за что? За то, что раньше не внедрили, так сказать, этот самый СФ-1. Что, мол, столько времени в работе упущено, недоработка нашего отдела.
— Так не мы же за внедрение передового опыта отвечаем. Москва нам не спускала СФ-1, мы же сами допетрили…
— Им без разницы. Могли раньше допетрить? Могли. А раз не допетрили раньше, значит, плохо работали. Но не суть. Вторая новость: начальник штаба сказал твои эти приспособления формализовать и оформить, как подобает. Инструкцию разработать, справку о практическом применении и возможностях накатать.
— Зачем? И так же нормально все работает. Сами говорите, двоих уже повязали. Это только начало. Я еще Витю к этому делу приучаю. Если что, чтобы в мое отсутствие смог подменять.
— Молодец, но сделать все, как штабист сказал — надо. Они хотят на заседании научно-практической секции рассмотреть новшество и признать передовым опытом. И им отчетность украсит, и нам спокойней работать. Уже не хухры-мухры в работе применять будем, а утвержденную разработку. Передовую и эффективную.
— Понял, — кивнул я. — Всегда у нас так. Изобрести что-то — это полдела. Попробуй еще это оформи и легализуй.
— Порядок такой, Андрей. Ты, кстати, справки и инструкции писать умеешь? — взглянул на меня с надеждой Паутов.
— Нет, конечно, — соврал я. — Я максимум, что делал, так это фототаблицы подписывал.
— Ладно, другому поручу. А ты пока почаще пользуйся этим СФ-1. Кстати, как он расшифровывается? Субъективный фотопортрет?
— Ну можно и так, а вообще "Собери Франкенштейна".
— Ха-ха! Не-е… Для научной практической секции давай оставим мой вариант.
— Согласен.

Глава 18

Утро началось не по-доброму. Не успел зайти в отдел, как меня накрыла суета. Паутов с кем-то громко разговаривал по телефону, отголоски доносились и в коридор.
Витя пререкался с дежурным экспертом. Спорили, кто из них поедет на преступление. Дежурный всячески убеждал, что он не достоин такого серьезного выезда, и говорил, что ехать должен Витя, как самый опытный криминалист, а он, дескать, без году неделя и не готов к такой ответственности.
Витя, в свою очередь, приняв такой отказ за банальную лень, махал руками и вещал о том, что если поедет он, то дежурный так ничему и не научится. Одно дело на кражонки и хулиганки кататься, совсем другое — на убийства.
Черт… Сердце екнуло в неприятном предчувствии. У нас с утра убийство. А это значит, что труп обнаружили только что. То есть, все произошло накануне вечером или ночью. Неужели наш маньяк опять объявился? Не нравится мне это. Из кабинета вышел Паутов и прекратил спор.
— Виктор, собирайся, ты поедешь, — начальник повернулся ко мне. — И ты, Андрей, готовь фотоаппаратуру. У нас опять девушка задушена. Хотя нет, в этот раз женщина. Сорок три года, мать-одиночка.
Я охотно кивнул, знал, что он меня позовет с собой. В последнее время на все серьезные преступления, куда выезжал сам Аристарх Бенедиктович, он брал всегда и меня. Формально, как техника-фотографа, но фотать в отделе умел каждый. На самом деле он всегда старался меня привлечь как человека, способного строить версии преступлений. Считал, что у меня талант в этом. Очень удивлялся, когда я просчитывал ходы преступника, считал меня самородком. Откуда ж ему было знать, что за плечами у меня не один десяток лет оперативной работы.
Выехали втроем на служебном криминалистическом РАФике. Я размышлял, глядя на дорогу. Почему маньяки убивают? Как правило, это сексуальный подтекст. Но в случае с Новоульяновским душителем он не замечен. По крайней мере, с первого беглого взгляда. То, что задушены молодые стройные девушки (за исключением последней жертвы), это уж гендерная составляющая. Он их не грабит, как Мосгаз, не насилует, как Берлиозов в Днепропетровске. Тот также охотился на улицах поздно вечером и ночью. Он набрасывался на женщин сзади, оглушал и насиловал. Сделав свое дело, бесследно исчезал, прихватив с собой косынку или еще какой сувенир на память. Очнувшиеся жертвы не могли даже примерно описать внешность преступника. Потом насильник совсем обнаглел и стал нападать даже днем. И убивать изнасилованных женщин. Стал устранять свидетелей. Взяли его очень интересно. Одна из жертв притворилась мертвой, когда тот ее душил веревкой. Она выжила и хорошо его запомнила. Ходила по городу под прикрытием сотрудника, выискивая его в толпе, два месяца. Однажды она наткнулась на него в трамвае, когда была совсем одна. Его расстреляли в семьдесят четвертом.
Но наш маньяк просто душит. И не берет с собой никакого фетиша. Зачем же тогда убивает, что у него на уме? Пока непонятно…
Машина въехала во двор Пролетарского переулка и остановилась возле подъезда пятиэтажки. Рядом уже сгрудились казенные черные Волги.
— Приехали! — сказал Паутов и распахнул дверь.
— Так убийство в квартире? — недоумевал я.
— Да, — кивнул начальник, — А что так тебя удивляет?
— Не похоже на почерк нашего душегуба.
— Может, он решил расширить свое преступное поле?
Мы поднялись на второй этаж. Раздвинули плечами плотное кольцо из оперов, каких-то гражданских (судя по костюмам — шишки) и очутились в небольшой квартирке с неплохим интерьером. Торшерчик, шторы импортные, кое-какая техника. Недурно для матери-одиночки. Нас встретил здоровяк Дубов собственной персоной.
— Привет, Бенедиктыч! — по имени назвал он только начальника, но широкую лапу протянул каждому из нас. — Я смотрю, ты все с пионерами катаешься на происшествия.
— Эти пионеры — лучшие криминалисты в городе.
— Вот и замечательно, труп в зале на диване. Пойдемте.
Я вошел в комнату, и меня словно ударило молнией. Вспышка в глазах. Ничего не слышу и не вижу несколько секунд. Оперся о дверной косяк. Сердце куда-то провалилось, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Бл*ть! Не может быть. На диване в домашнем ситцевом халате, неестественно раскинув руки, лежала Зверева! Твою мать… На шее у нее болтался ее собственный красный поясок. Я узнал его, она часто надевала его на работу. Я не мог сделать дальше и шагу…
— Что с тобой, Андрей? — заметил мое замешательство Паутов. — Опять знакомая?
— Не поверите, Аристарх Бенедиктович, да… Это Зверева Раиса Робертовна.
— Совершенно верно, — кивнул Дубов, уставившись на меня с подозрением. — Начальник отдела кадров Новоульяновской фабрики музыкальных инструментов. А вы…
— Петров, — кивнул я. — Андрей Петров.
И тут только до Дубова дошло, кто я. Он сразу вспомнил и про мое соседство с его родной теткой тетей Клавой, и про мою историю с медалью. И про то, как мы вместе возвращались из казино на его служебной Волге. И про то, как я его просил в будущем не настаивать на смертной казни после его блестяще придуманной операции с лотерейными билетами. Все это он вспомнил, и все это промелькнуло у него на лице за секунду. Но я успел заметить. Дубов — калач тертый. Быстро взял себя в руки, сделал вид, что ему ничего не говорит мое имя, и продолжил:
— А вы, товарищ Петров, откуда знаете потерпевшую?
— Работал на той фабрике, Глеб Львович. Вы меня подозреваете?
— Нет, что вы… Просто странно все это… Ведь убитая Рогова тоже с той фабрики…
— И ее я знал. Не сказать, что близко, но пересекалась. Она ведь комсоргом была.
— Ясно, работайте.
— А где Олег? — вдруг встрепенулся я.
— Какой Олег? — не понял Дубов.
— Сын Зверевой, десятилетний.
— Соседи сказали, что он часто оставался у бабушки. Это мы сейчас и проверяем.
Я осмотрелся. Порядок в квартире не нарушен. Будто Зверева мирно спит. Бедный Трошкин. Он, наверное, еще ничего не знает. Витя вытащил коробочку с дактилоскопическими порошками, взяв в руку магнитную кисть, стал с усердием марать все вокруг. Обработал входную дверь как положено. Хотя толку от этого ноль. Заляпана она за долгое время. Возле тела ничего интересного не нашлось, что могло бы стать источником следов рук. Витя двинулся на кухню. Там тоже порядок. Это плохо. Порядок на месте преступления говорит о том, что улик будет мало. Практически невозможно определить, что лапал преступник. Я надел резиновые перчатки, открыл дверцу под кухонным гарнитуром и вытащил мусорное ведро. Есть! Бутылка Советского шампанского. Понюхал горлышко. Сладковатый аромат алкоголя еще свеж.
— У Зверевой вчера были гости, — сказал я и поставил на стол перед Витей бутылку. — Бокалы она уже помыла, судя по всему, а с бутылки можно снять пальчики.
Витю немного передернуло от того, что это не он догадался обшарить мусорное ведро и что теперь ему указывает слесарь. Но виду он не подал. Даже не капнул в ответ ядом. Молодец. Или исправляется, или лично ко мне поменял отношение. Скорее всего, второе — горбатого могила исправит.
— Глеб Львович! — в квартиру вбежал запыхавшийся участковый Осинкин. Фуражка набекрень, усы растрепались, “перья” редкой челки прилипли ко лбу. — Мальчика нигде нет. Объехал всех родственников, нет его.
— Как нет? А у матери убитой?
— Ее вообще нет в городе уже неделю. Она в санатории была в Анапе. Сейчас сюда едет.
— Ешкин крот! Где мальчик может быть, Петр Валерич? Думай, твой же участок!
— Может, испугался и убежал, — растерянно пожал плечами Осинкин.
Нехорошие мысли крутились у меня в голове.
— А если убийца его забрал с собой? — высказал я самую скверную из из них.
— Как — с собой? — Дубов опешил. — Зачем?
— Не хотелось бы об этом думать, но… Если мальчик его видел?
— Твою мать, Петров! Я даже думать об этом не хочу! А ты! — Глеб Львович повернулся к Осинкину. — Звони начальству, пусть поднимают весь личный состав в ружье. Описание мальчика у оперов возьми и фотографию.
— Так точно! — Осинкин скрылся.
— Скверное дело… — выдохнул Дубов. — Если еще и ребенок погибнет…
— Не погибнет, — уверенно высказался я (ведь кто-то же меня убил в будущем). — Но надо его искать. Если его забрал убийца, психика мальчика может пострадать. Или уже пострадала.
— Есть отпечатки! — Витя с гордостью вертел в руках бутылку из зеленого стекла. Смотрел на нее на просвет и любовался своей работой. — Судя по размерам — мужские. Папиллярные линии жирные, четкие, сразу видно, кожа не рабочего и не колхозника. Не стерта и не в мозолях. Эту бутылку трогал мужчина интеллектуальной занятости, так сказать.
Неприятный холодок пробежал по спине. Я гнал прочь навязчивую мысль. Нет! Не может этого быть… Только не он.
В отдел вернулись к обеду. В управлении уже была суматоха. Во внутренний дворик на инструктаж стягивались приданные силы: кабинетные работники управления, дружинники и просто добровольцы, изъявившие желание искать пропавшего мальчика (слово “волонтеры” еще не было в обиходе). Волнение смешивалось с воодушевлением и поднимало всех со своих мест.
Меня и еще двоих экспертов сразу загрузили работой по размножению фотопортрета Олега.
Было решено прочесывать близлежащие районы сплошняком. Заходить в каждую квартиру, в каждый дом. Плюс отрабатывать все крупные общественные места: универсамы, вокзалы, рынки. Если мальчик испугался и убежал, такой поиск поможет. Но если убийца забрал его с собой — дохлый номер. Почему-то я чувствовал себя виноватым в случившемся. Это паранойя?.. Как избавиться от навязчивой мысли? В глубине души я начинал догадываться, кто убил этих девушек, но сердце упорно гнало дурные мысли прочь.
— Я на планерку к начальнику управления, собирает нас внепланово по этому делу, — громко, на весь коридор провозгласил Паутов и, выходя из отдела, чуть не врезался в спешившего к нам Федю. — Погодин! Ты чуть головой нос мне не расшиб!
Паутов схватился за очки, которые едва не свалились с носа.
— Простите, Аристарх Бенедиктович! — выдохнул Федя. — Тут такое дело! У нас всех свободных отправили искать мальчика, а меня оставили, чтобы свой кабинет освобождал. Бумажки все оттуда забрал. Но я его уже освободил. Так что нет у меня пока рабочего места.
— Зачем освободил? — удивился Паутов.
— А вы не слышали? Из Москвы специально созданная следственно-оперативная группа к нам летит уже. Четвертое убийство не раскрыто за год. Если не раскроем, Москва нас сожрет. Теперь на всех уровнях официально признали наличие серийного убийцы. Что будет-то!
— Следственная группа из Москвы, — задумчиво, с грустью в голосе проговорил Паутов. — Рановато они. Мы еще не успели толком по Зверевой поработать, а они уже мчатся… Дело у нашего управления заберут. А мы все на подхвате будем у них, как пацаны. Давненько такого не было. Последний раз такое припоминаю лет десять назад, когда на нашей трикотажной фабрике директора и главбуха разоблачили, что они продукцию налево производят, и не ту, что по в плане и ГОСТах указана, а более востребованную и дефицитную. Цеховиками их обозвали. Шуму было на полстраны. Столько москвичей тогда понаехало! Скверное дело было. Под прицел все попали. И горком, и другие предприятия, и даже тогдашний начальник УВД. Молодые вы, ничего не помните, но начальника нашего сняли тогда. На пенсию его ушли.
— За что? — удивился Федя. — Неужели тоже с фабрикой связан был?
— Да нет, конечно! Но не простили ему этот скандал. Мол, как допустил, что под носом такие хищения соцсобственности.
Паутов хлопнул дверью. Федя подошел ко мне:
— Как думаешь, Андрюх? Почему маньяк убил в этот раз в квартире? И убитая — тетя вроде взрослая, не девушка уже.
— Хрен его знает, Погодин.
— Там… Это… Не знаю, как сказать. Наши Трошкина притащили в отдел.
— Зачем? — спросил я, хотя прекрасно знал, зачем.
— Они когда на фабрике опрос проводили, люди сказали, что он за убитой увивался. Смотрел на нее с вожделением. Ходил хвостиком. Это же про него ты рассказывал, что он за начальницей бегает? Стали его спрашивать, что да как, а он ничего не говорит, только рыдает. Думаешь, это он, Андрей?.. Илья же не такой. Я его знаю недавно, но сразу видно, что на убийство он не способен. Или да?
— Бл*ть! — я с остервенением потер глаза, будто хотел проснуться.
Но это не сон, Зверева мертва. Зина мертва. Они работали вместе. Далеко ходить не надо, чтобы понять, что убийца их обеих знал и, скорее всего, работал вместе с ними. Черт! Илья…. Если это ты, я тебя убью…
Заметив мою бледность, Федя проговорил:
— Не переживай, Андрюх. Приедут москвичи и разберутся. Там, говорят, лучшую команду собрали. Ту самую, что по Мосгазу работала.
— Ага, разберутся. Не всегда, Федя у нас в Союзе приговоренные осуждены за свои делишки. Ошибочки бывают сплошь и рядом.
— Да ты что? Думаешь расстреливали невиновных? Не может быть.
Федя буквально с лица спал, будто я про его родного отца что-то нехорошее говорил.
— Не думаю, а знаю. Никто этого афишировать не будет. Расстреляли по-тихому, не он оказался. Следующий пошел… Всегда так было и долго еще будет.
— Ты что такое говоришь? Не было такого!
— Эх, Федя. Как бы я хотел в это верить. Не буду спорить. А ты что пришел-то? Про Илью рассказать? Спасибо, что предупредил.
— Не только. Вот, — Погодин протянул дактокарту, — только что пальцы Илье откатали. Сверь, пожалуйста, с теми, что на бутылке шампанского…
Я взял в руки белый листок с черневшими отпечатками. В шапке рукописная надпись: Трошкин Илья Григорьевич, 1940 года рождения. Ладони мои стали липкими. Сердце неприятно защемило.
— Конечно, сейчас проверим, — я повернулся и громко крикнул на весь коридор. — Витя!
— Чего? — отозвался тот откуда-то из лаборатории.
Я пошел на голос и нашел его, он сидел и корпел над отрезками светлой дактилопленки. Специальная хрень с липким желатиновым слоем, на который копируются выявленные следы. Он снял на нее следы с бутылки и теперь рассматривал их под лупой. Хотя по методе копировать можно только в крайних случаях, если есть возможность, то перефотографировать следы необходимо непосредственно с объекта-носителя, но на практике гораздо было удобнее работать с компактными отрезками прозрачной желтоватой пленки, чем с кружками, бутылками и другими подобными уликами.
— Витя, вот дактокарта подозреваемого по убийству. Проверь, пожалуйста по-быстрому. Это его следы на бутылке?
— Уже нашли? — присвистнул Драгунов. — Быстро! Давай посмотрю…
Витя положил дактокарту рядом с отрезками. Поставил на нее зерновую лупу на подставке. И на следы — вторую. Такие лупы эксперты-дактилоскописты использовали и в мое время. Изначально они предназначались для проведения биологических и исследовательских работ, рассматривания мелких предметов. Специальный ободок в нижней части лупы не позволяет рассыпаться зерну. Основная сфера ее применения была очистка семян и отбор элитных зерен. Но такие лупы намертво прижились в криминалистике, напрочь вытеснив специальные криминалистические, на неудобной рукояти и громоздкого вида.
— Хм… — Витя таращился то на следы, то на дактокарту.
— Ну что там? — мое сердце готово было выпрыгнуть от нетерпения.
— Узор интересный. Двойные встречные петли. И вот еще… На другом пальце ложный завиток. И в следах такие есть. Но это все общее совпадение, сейчас по частным признаком гляну… Да. Это он.
У меня все внутри оборвалось:
— Точно?! Ты хорошо посмотрел?!
— Сам глянь. Вот… Тут островок и тут, тут окончание и начало линии — и тут. Вот крючок, опять же — нечастый признак. Видно и там, и там. И много еще совпадающих признаков, которые в своей совокупности образуют индивидуализирующий комплекс признаков, позволяющий утверждать, что следы рук, обнаруженные на бутылке, произошли от гражданина Трошкина. Хм… Попался, гад! Надо же… Фамилия такая несерьезная, а столько женщин убил…
— Справку напиши… — глухо выдавил я.
— Чего?
— Справку напиши о совпадении. Срочно.
— Тебе-то это зачем? Пусть опера направление сначала притащат, я его, как положено, в журнале исследований зарегистрирую, потом…
— Пиши справку, бл*ть! — хлопнул я по столу кулаком.
Витя аж подскочил:
— Да ладно, ладно. Сейчас набью. Делов-то. Так бы и сказал, что очень нужно. Чего кричать-то.
Витя уже торопливо заправлял два листа с прослойкой копирки в пишущую машинку. Выровнял каретку и застучал по клавишам. Через несколько минут в руках у меня была справка с печатью и подписью старшего эксперта Драгунова. Я схватил ее и выскочил из лаборатории, за мной семенил Погодин.
— И стряси с них направление! — крикнул вслед Витя. — Я строчку пустую в журнале оставил для его регистрации…
Но мне уже было на все пофиг. В голове стучала лишь одна мысль. Если это он — убью гада… Я обязан посмотреть в его глаза лично. Он должен мне сказать все сам. Иначе я не поверю…
— Где Трошкин? — бросил я на ходу.
— Так у меня в кабинете. Там с ним наши беседуют. Пока москвичи не приехали, Илью там допрашивают.
Я распахнул дверь восьмого кабинета. За столом сидел начальник розыска — угловатый седой мужик. Рядом два опера помельче. Посередине кабинета в стул вжалась худенькая фигурка Трошкина. Он обернулся. Глаза красные и потухшие.
— Прости, Андрей… — дрожащими губами выдавил Трошкин — Это я виноват…
— Ах ты, тварь! — я кинулся на него.

Глава 19

На моей спине повис Погодин. Я крутанулся и без труда скинул его с себя. Но в меня тут же вцепились две пары рук — подоспели сидевшие здесь же, в кабинете, опера.
— Петров! — заорал начальник розыска. — В чем дело?! Какого черта ты на него накинулся?! Держите его, не отпускайте!
— Он убил Рогову и Звереву и, возможно, еще других! — захрипел я, борясь с операми.
Один из них был явно тяжелее меня раза в полтора. Второй — как я. Вмазать бы им, да нельзя. А так просто их не стряхнуть.
— Ты что, Андрей! — крикнул Трошкин. — Как ты мог такое подумать?!
— Твои пальцы на бутылке из-под шампанского, свеженькой, я прямо сверху ее в мусорном ведре нашел. Ты был у Зверевой вчера! — рявкнул я на него. — Признавайся!
— Так я этого и не отрицаю… Я уже товарищам милиционерам рассказал, что приходил вечером к Раисе. Мы посидели. Выпили немного. Мы с ней уже неделю, как встречаемся. Я тебе просто не успел сказать.
— Что?… — опешил я и замер, опера, почувствовав это, ослабили хватку. — Ты же сам только что сказал, что виноват…
— Я виноват, что ушел от нее, а потом случилась страшная трагедия. Я виноват, что повел себя не как мужчина и не смог защитить Раису! Ах! Если бы я остался вчера с ней! Но нет же… Испугался продолжения… Заробел. Когда я уходил, Раиса была еще жива…
Илья закрыл лицо руками, плечи его задергались.
— Так ты не убивал ее? — я повернулся к операм. — Да отцепитесь уже от меня.
— Нет… Я ее любил. Ты же знаешь.
Сказать, что на сердце у меня отлегло — ничего не сказать. Камень с души упал такой, размером с собачью будку, не меньше.
— Ну это мы еще разберемся, гражданин Трошкин, — сухо заметил начальник розыска. — Пока косвенные улики на вас указывают, — он подобрал брошенную мной справку. — Вот и пальчики ваши есть. Кроме того, соседи около десяти часов вечера слышали скандал, доносившийся из квартиры Зверевой. Как вы можете это объяснить?
— Сколько раз вам повторять?! — Илья вдруг оскалился. — Не убивал я ее! Не ругались мы с ней!
— Ну, ну… Посидите в изоляторе, подумаете… А мы пока еще свидетелей поищем.
— Ищите, кого хотите… — Трошкин отрешено обхватил голову руками. Я подошел к нему и, положив на плечо руку, тихо проговорил:
— Держись, друг.
— Андрей, — он поднял на меня голову. — Ты-то веришь мне?
— Верю… Я найду того, кто это сделал. Обещаю… Только скажи. Где был Олег? С вами?
— Да, — закивал Илья. — А что с ним?
— Он пропал…
— Как?!

* * *

Я вернулся в отдел. Погодин увязался за мной.
— Держись, Андрюха. Если Илья не виноват, его отпустят.
— Да, — кивнул я. — Оправдают посмертно. Надо нам с тобой, Федя, душегуба во что бы то ни стало найти. Ставки растут. Теперь на кону еще две жизни. Олега и Ильи.
— Ну у нас тоже не дураки сидят! Весь розыск на ушах стоит. Все только этим делом и занимаются.
— Ты же знаешь, Федя, если в первые сутки мальчика не найдут, то шансы, что он жив, равны почти нулю.
— Знаю, но что ты так за него переживаешь? Он тебе кто? Родственник?
— Никто, — соврал я. — Видел его несколько раз. Смышленый малец. Жалко просто…
— Какие планы? Что делать будем?
Мы заперлись в фотолаборатории. Я включил снаружи табличку: “Не входить”. В помещении врубил красный свет. За эти месяцы заметил, что под него мне думается лучше.
— Давай рассуждать логически, — я задумчиво потер подбородок. — Преступник знал лично Звереву и Зину.
— Это почему? — Погодин морщил лоб и пытался понять мой посыл.
— Потому что работали они вместе, значит, и убийца связан как-то с фабрикой. Не может же быть такого совпадения, что жертвы случайно оказались из одной среды? Не верю…
— Ну да… — закивал Федя. — Наши уже всю фабрику перевернули. Со всеми поговорили.
— Получается, что не со всеми, если в подозреваемых только мой друг оказался…
— Слушай, Андрюха… М-м…
— Говори уже, что мямлишь?!
— А ты точно уверен, что Илья не убивал? Он, конечно, парень вроде безобидный, но странный немного. В тихом омуте…
— Не дави на мозоль… Не знаю, Федя, наверняка не знаю… Иногда мне кажется это самой рабочей версией… Но не мог Илья всех их задушить. Или мог?
— Я запутался. Сам понимаешь, опыта у меня — ноль пока. Второй год работаю, да только, в основном, писульки строчу. Рапорта о работе с информаторами и прочую “нужную” ерунду.
— Мы должны найти убийцу.
— И что ты предлагаешь?
— Ты сейчас чем занят?
— Да ничем. Как суета началась, так такое ощущение, что про меня вообще все забыли. Хожу неприкаянный. И кабинет, блин, отняли…
— Отлично! В смысле, я не про кабинет. Я про то, что времени у тебя вагон и десять тележек. В общем так, на фабрику музыкальную нам надо наведаться. Чую, оттуда ноги растут.
— Начальник меня не отпустит. Там наши еще рыскают, скорее всего. Скажет, что мне нечего там делать.
— Согласен, — задумчиво кивнул я. — Тогда… Скажешь завтра с утра начальнику своему, что поедешь туда со мной с людьми разговаривать. Мол, завтра смена другая будет, не все еще отработаны. Проявишь, так сказать, инициативу.
— А если он другого опера отправит? Мне не доверит.
— А у тебя козырь есть.
— Какой?
— Я… Скажешь, что ты меня убедил с тобой поехать, дескать, работал Петров там раньше, знает, что к чему. Поверь мне, от такого предложения начальник розыска не откажется. Я Паутову то же самое скажу. Он меня без проблем отпустит.
— Умно придумал, — Федя одобрительно закивал. — А что мы там искать будем?
— Не что, а кого… Есть у меня одна мыслишка, друг. Поверить надо…
— Вот и договорились!
— Ладно, пошли уже…
— Куда? Рабочий день уже почти закончился.
— На вечерний развод ППС, во внутренний дворик. Добровольцами сегодня к ночным патрулям прибьемся. Олега искать будем.
— Пошли, — вздохнул Погодин. — Поспать, я так понимаю, сегодня не получится.
— Правильно, Федя, понимаешь.

* * *

Поспать нам все-таки немного удалось, прямо в отделе, чтобы не терять времени на поездки домой и обратно. Всего пару часиков, но после всех поисков в сон я провалился, как в прорубь. Для молодых организмов достаточно. В фотолаборатории для ночных дежурств стоял у нас старенький диванчик-книжка и имелся поеденный молью клетчатый плед.
Утром раздался звук хлопающей двери. Первые прибывшие на работу разбудили меня.
Я растолкал Погодина. Тот никак не хотел открывать глаза и что-то неразборчиво бубнил. Из всех слов я понял только ”мама” и “посплю еще”.
Я набрал в кружку немного холодной воды и плеснул на спящую морду. Погодин подскочил, как пружинка. Сидел на диване и ошалело крутил головой.
— Доброе утро, Федя. Просыпайся, нас ждут великие дела. Сейчас чайник поставлю и печеньки похрумкаем. Завтрак так себе, но лучше, чем ничего.
— Ага, — заморгал Погодин. — Блин, мне сон приснился, что я в ледяную прорубь провалился. А почему у меня лицо мокрое?
— Это, Федя, называется — сон в руку. Вставай. Похоже, что Олега так и не нашли… Совсем плохо дело.
Не успели мы допить чай, как в лабораторию вошел Паутов:
— Андрей, ты уже на работе? Рано ты сегодня. Там товарищи из Москвы прибыли. Следователь из генпрокуратуры, три опера с Петровки и психолог из НИИ МВД СССР.
— Психолог? — удивился я. — А он кому мозги вправлять собрался?
— Его стезя — криминалистическая психология. Ноу хау. У нас в Союзе еще не прижилось.
— Психология — вещь нужная, — кивнул я. — Аристарх Бенедиктович, можно я с Федей на фабрику с утра смотаюсь? Он сильно просит. Туда, где Зверева работала, я же там всех почти знаю, помогу ему информацию нарыть. Да, Федя?
— Да-да, Аристарх Бенедиктович. Петров мне как проводник нужен. Сегодня новая смена заступает, их тоже поспрашивать нужно.
— Я не против, только Андрея вызывает следователь генпрокуратуры.
— Зачем? — опешил я.
— До него дошли слухи, что ты знаком был с убитыми Зверевой и Роговой. Хочет лично с тобой поговорить.
— Когда?
— Прямо сейчас, просили меня тебя к ним отправить, когда на работу придешь. В восьмом кабинете они заседают. Уже с шести утра как.
— Понял, схожу поговорю, — я встал и пошел к выходу.
— Андрей, — остановил меня Паутов, положив руку на плечо. — Ты точно ничего не скрываешь?
— Аристарх Бенедиктович, если бы я их убил, вы бы меня давно раскусили. Так?
Паутов отвернулся, пряча смущение. Ему стало вдруг неудобно за высказанное подозрение:
— Иди, Андрей, и следи за тем, что говорить будешь. Лишнего не сболтни.
И посмотрел на меня так, будто меня нужно было спасать.
— Мне нечего скрывать, Аристарх Бенедиктович.
— Даже если так. Вернее, я знаю, что это так. Но… Сам понимаешь. Слова по-разному повернуть можно.
— Понимаю.

* * *

Я постучался в дверь восьмого кабинета. Непривычно так делать. Всегда “открывал его с ноги”.
— Войдите! — раздался сильный, но немного сиплый голос.
Я потянул ручку и вошел. Вместо облезлого стола Погодина в кабинете красовался широкий, совсем новенький стол с полировкой под красное дерево. За ним восседал мужчина в синей прокурорской форме с золотистыми петлицами. На каждой по три “майорских” звезды в ряд. Старший советник юстиции, по-нашему полковник. Мужик для такой должности и звания казался слишком молодым. Лет тридцать пять, не больше. Взгляд тяжелый, лицо проницательное и немного отталкивающее. Неприятный тип. Высоко на лбу намечаются залысины. “Полковник” пытается их скрыть, прилизывая на бок вьющиеся пепельного цвета волосы.
За вторым столом (где раньше сидел напарник Феди, который еще так и не вышел с больничного) расположилась дама лет тридцати утонченной наружности. Этакая обнищавшая княгиня. Обнищавшая, потому что одета довольно лаконично. Мышиного цвета юбка и белая блузка под горлышко, с длинным рукавом. Каштановые волосы заплетены в барашек на затылке. Бледное лицо почти без единой морщинки можно назвать красивым, если не брать в расчет такой же, как у прокурорского, тяжелый и проницательный взгляд. Блин… Такое ощущение, что в гестапо попал.
— Петров Андрей Григорьевич, — представился я. — Из криминалистического отдела.
— Следователь по особо важным делам Горохов Никита Егорович, — прокурорский кивнул мне на свободный стул. — Присаживайтесь. А это Ожегова Светлана Валерьевна, старший лейтенант милиции. Сотрудник НИИ МВД СССР, специализируется на кримпсихологии.
— Очень приятно, — соврал я и искоса глянул на “княгиню”.
Она со скучающим видом смотрела, будто сквозь меня. Понято. Слесарь для знати из МВД СССР — холоп.
Я сел на стул и пристально посмотрел в глаза следаку. Тот даже не моргнул:
— Андрей Петрович, — вкрадчиво начал он. — Где вы были позавчера вечером? Около 23.00 часов.
— А к чему такой странный вопрос? — включил я дурачка.
— Попрошу ответить, — в его голосе появились ледяные нотки.
— Дома, спал.
— Это может кто-нибудь подтвердить?
— Нет, я живу с матерью, но она сейчас в отпуске. Гостит у подруги детства в Севастополе. Воздухом морским дышит. Астма у нее обострилась.
Горохов глаз с меня не сводил. Затем спросил, где я был в ночь убийства Зины. В ту ночь я был тоже дома. Но подтвердить мать это не сможет. Столько времени прошло, не помнит она тот день. Конечно, если ей скажу, подтвердит, но не хочу ее впутывать в свои дрязги, сам разберусь. Тем более, что от ее слов особо ничего не поменяется. Все понимают, что мать всегда будет выгораживать своего сына.
— Скажите, Андрей Григорьевич, как вы попали в милицию?
— По рекомендации.
— Чьей?
Черт… Не скажу же, что конторские меня сюда посадили.
— Горкома, — соврал я.
— Допустим, — кивнул Горохов. — Читал я ваше личное дело. И про медаль знаю. И про желание поступить в школу милицию знаю. Хорошее рвение у вас. Но немного странное.
— Это почему?
— Ну как же? В милиции много не платят. День ненормированный, работа не из легких. С чего вдруг такое желание у вчерашнего школьника? И родственников у вас в этой сфере нет, по чьим стопам бы пошли. По моим сведениям, вы изначально в медицинский собирались поступать.
Вот гад! Хорошо подготовился. Когда только успел?
— Передумал с медициной связываться, — пожал плечами я. — Многосерийный фильм посмотрел про милицию и передумал.
— Какой фильм?
— “Следствие ведут знатоки”. До сих пор смотрю. А вы?
— Я вас попрошу из города никуда не уезжать. Даже на выходные.
— Могу дать подписку о невыезде, — улыбнулся я.
— Не надо. Пока обойдемся без нее. И последний вопрос. Подозреваемый Трошкин ваш друг?
— Друг.
— Странные у вас друзья.
— Почему?
— В убийстве подозревается. И, возможно, не в одном.
— Он ни при чем.
— Откуда такая уверенность? Почему вы его покрываете? — следак вдруг привстал. — Или это он вас покрывает?
— Доказательств его вины нет. То, что он был в тот вечер в гостях у убитой, ничего не доказывает. Я могу засвидетельствовать, что Илья был влюблен в Звереву. И долго пытался завязать с ней отношения. Тем более, он не мог убить других девушек. Не такой он человек.
— Каких других девушек? Мы расследуем убийство Зверевой и исчезновение ребенка.
— Вы сами знаете, каких.
— Ваша осведомленность меня удивляет. Официально дела еще не объединены. Почему вы думаете, что это сделал один и тот же человек?
Прокурорский перестал напирать, даже тон изменился, но тут я решил промолчать. Ясно, что он провоцировал меня высказать свои соображения. А соображения у меня были не по статусу слесаря. В то, что я бывалый опер никто не поверит, а в то, что преступник, могут. Раз все знает, значит причастен к этому…
— От оперов слышал. Обсуждали, — пожал я плечами. — Сам не особо в курсе. Да и незачем мне в это вникать. Уверен, что вы найдете убийцу, раз вас сюда послали…
— Не сомневайтесь, найдем, — колко ответил Горохов. — Спасибо, вы свободны. И помните о моей просьбе не уезжать из города.
— До свиданья, — я напоследок чуть улыбнулся психологине. Та в ответ чуть прищурилась.
Я вышел и нарочно громко хлопнул дверью. Пусть будут уверены, что их никто не слышит.
Повертел головой. В коридоре никого. Прильнул ухом к замочной скважине. Из кабинета доносился разговор.
— Что думаете, Светлана Валерьевна?
— Судя по сенсомоторным реакциям, по эмоциональной устойчивости и структуре речи этого Петрова, могу заключить, что либо он отменный лжец, либо говорит правду.
— Ха… Обрадовали, Светлана Валерьевна. А мне-то что думать? Как дальше с ним работать?
— Никита Егорович, тут другое важно… Его поведение не типично для восемнадцатилетнего юноши. С таким я еще не сталкивалась. Он, будто опередил свой календарный возраст лет на двадцать. А то и больше.
— Как вы это поняли?
— Вам будет скучно выслушивать рассказы о моих методах. Для того я с вами и приехала, чтобы применять их. Думаю, что из виду Петрова упускать не стоит. Интересная он личность.
В коридоре послышались гулкие шаги. Я отскочил от двери и как ни в чем не бывало зашагал прочь. Вот, бл*ха, попал! Никогда не верил в психологов. Считал их всех немного “того”. У меня даже товарищ был, который пошел учиться на психолога лишь для того, чтобы присмирить тараканов в собственной голове. Потом стал успешно практиковать. Кабинет свой открыл. Сайт оформил, зарабатывать стал. Только на тараканов это никак не повлияло. Живут себе и здравствуют. А эта “княгиня” — другого поля ягода. Чуть не раскусила меня. Выходит, надо с ней поаккуратнее…

Глава 20

Погодину начальник розыска даже дал свою служебную машину с водителем Егорычем, чтобы сгонять на фабрику вместе со мной.
Мы уселись в бодрую “копейку”. Водитель — усатый дядька предпенсионной наружности в звании старшины — сочно матюгал прохожих, которые, по его мнению, пытались прыгнуть ему под колеса специально. Егорыч в последний момент успевал затормозить, после чего наполовину высовывался в открытое окно, махал кулаком и крыл всех матом.
Почему-то пропускать людей на пешеходном переходе он считал делом зазорным и никак не мог понять, почему другие участники движения снисходят до такого.
— Вообще-то, Егорыч, — пытался вразумить его Федя после очередного экстренного торможения. — Ты не прав, мы должны были уступить. От такой езды меня уже мутит. Давай правила соблюдать будем, а?
— Да при чем тут правила! — топорщил усы старшина. — Всем известно, что автомобиль — скотина опасная и непредсказуемая. Разбегаться люди должны при виде его. Они ползут по дороге, как сонные мухи, я же их воспитываю. Увидел машину — прочь с дороги! В кусты или еще куда подальше! Я-то их не задавлю, Егорыч шофер со стажем будь здоров! А ну как другой наскочит? Что тогда…. Они мне еще спасибо должны сказать…
— Что-то не похоже, что люди тебе благодарны, — улыбнулся Федя. — Вон бабушка клюкой шлепнула по багажнику, а вон тот студент плюнул тебе на крышу.
— Бабушка просто сослепу не разобралась, вот и шваркнула клюкой. Маразм у нее, ей простительно. А студенты народ борзый, не поймешь, что у них на уме. Молодежь уже не та. Избалованная. Туфельки, каблучки… Вот раньше, в мое время… Мы в деревне в лаптях ходили.
— И что? А еще раньше с каменными топорами бегали. Пойми, Егорыч. Дело не в молодежи. Время не стоит на месте. Скоро мы будем на Луну, как на дачу к себе летать.
— Не скоро, — вмешался я. — А вот автомобиль, уверен, будет почти в каждой семье, а у некоторых и не один даже.
— Да ну-у… — скептически почесал бритый затылок старшина. — Прям в каждой семье? Это ж где столько заводов автомобильных надо построить у нас? А две зачем? Солить их, что ли?
— У жены своя, у мужа своя. Удобно же…
— Ха! Насмешил! Зачем бабе автомобиль, в булошную кататься? И потом… Она ремонтировать его не умеет. А какая без ремонта езда!
Я больше не стал спорить. Егорыч совсем не готов принять новое время. До сих пор лаптями попрекает…
Красная копейка подкатила к проходной Новоульяновской фабрики музыкальных инструментов. Мы прошли через вахтера, сверкнув нашей (одной на двоих) ксивой.
— С чего, вернее, с кого начнем? — спросил Федя.
— Пошли в цех, поспрашиваем, кто сегодня из рабочих заступил, кого вчера не опросили.
Знакомый и, будто родной запах лака и ацетона щекотнул ноздри. Проработал я здесь немного, но сколько светлых воспоминаний, которые кто-то настырно хотел омрачить! Сначала Зина, потом Зверева. Теперь вот под прицелом оказался Илья. Кто следующий? Почему маньяк бьет по тем, кто мне дорог? Совпадение или случайность?..
— Андрей! Петрушкин корень! Ты, что ли?! — гитарных дел мастер не по годам бодро подскочил ко мне и протянул заскорузлую руку.
Потом отдернул ее обратно и сгреб меня в объятия:
— Ты смотри, как вымахал! Скоро шире меня будешь!
— Здорово, Петрович! — я обнял в ответ фронтовика и похлопал его по спине. — Ну как вы тут без меня? Рассказывай…
— Да неважнецки, уже третьего ученика взашей выгнал. У одного руки не из того места растут, второй вороватый попался. Тащил все, что попало. Я, конечно, понимаю, все мы не без греха, но зачем наглеть? В последний раз банку лака умудрился упереть за пазухой. Хотя так, сволочь, и не признался.
— А третий?
— А третий — вон, — Петрович кивнул в дальнюю часть цеха, где слонялся долговязый паренек с не по годам красным носом и одутловатым лицом. — Пока держится. Но, чует сердце, недолго протянет.
— С бутылкой сдружился?
Петрович кивнул, губы у него перекосились от горечи.
— На работе вроде держится, а утром с таким перегарищем приходит, что глаза слезятся — хоть я к лаку и прочей химозе привычен, так-то меня не прошибешь. Пару раз пытался похмелиться на работе, так я его грифом гитарным отходил по мягкому месту и водку забрал. Теперь осторожничает, гад. По углам прячется, где-то там опохмеляется. Думает, я не знаю… Ну, пойдем в каптерку, чайку хлебнем. А ты что приехал? Парень ты, конечно, хороший, но не поверю, что просто так пришел старого дурака проведать.
— Я по Зверевой. Ты же знаешь, что произошло. Переговорить со всеми надо. Что да как… Не все вчера на работе были, не всех опросили. Покажешь, кого пропустили? Это вот, кстати, Федор, мой друг и боевой товарищ. Инспектор уголовного розыска.
— Привет, Федя, — Петрович пожал Погодину руку. — Ты пока вон тех архаровцев можешь поспрашивать, что у склеечного пресса толкутся. Сегодня только заступили. А мы с Андрюхой погутарим. Давно не виделись. Извини уж…
— Да ничего, — улыбнулся Федя. — Без чая обойдусь.
— Вот и хорошо, — Петрович подмигнул мне. — Чай на службе не всем можно….
При этих слова я понял, каким чаем хочет угостить меня фронтовик. Мы зашли в “закуток отдыха”, что использовался как угол для перекура и перекуса. Тот же замасленный продавленный диван. Тот же самодельный стол из составленных друг на друга ящиков, накрытых изрезанной клеенкой. На столе колода карт.
— Опять в дурака резались! — прошипел Петрович и сунул колоду в карман черного рабочего халата. — Уже десятую колоду забираю, работать не хотят, лишь бы поиграть. Тебе карты не нужны? У меня дома уже склад целый. В киоск союзпечати, что ли их сдать?
Не прекращая ворчать в адрес нерадивых рабочих, мастер извлек из самосшитой лоскутной сумки, как всегда, банку кильки в томатном соусе с красной этикеткой, головку лука, краюху черного хлеба и шмат сала с толстыми прожилками мяса. Пахнуло чесноком.
Поверх клеенки расстелил несколько слоев “Известий”. Своим фирменным ножом, что когда-то отнял у фрицев, вскрыл консерву и порезал сало. Из замшелой тумбочки с не закрывающейся до конца дверцей взял два граненых стакана. Поочередно дунул в них, будто очищая от пыли (уверен, что пылью покрываться они не успевают), и поставил их на стол. Наконец, достал из сумки фляжку с немецкой маркировкой и плеснул в стаканы красноватую жидкость.
— Петрович, — я с сомнением посмотрел на напиток. — Может, я все-таки чаю? На службе же…
— Запомни, Андрей, самогон — это не выпивка, это заряд для ума и тела… Пятьдесят грамм фронтовых даже перед боем давали. А ты говоришь, на службе. Тем более, я тут недавно в журнале прочитал, “Наука и жизнь” называется, что водка и самогон радиацию убивают. Представляешь?
— Так тут нет радиации, Петрович, — усмехнулся я.
— Как же нет? — замахал руками он. — А лаки и краска? Едкие, как моя покойная теща, царство ей небесное.
— Так это другое, это химия.
— А какая, к бесу, разница? Вредно же! Ну, мы эту вредность самогоном и выгоним. Эта вот на клюковке настояна… Давай, за… Чтобы душегуба ты изловил. А то скверная история получается. Зинку на тот свет отправили. И Раиску, глаза ее змеиные, тоже… Жалко девок. Хорошие были.
Дзинь! — мы чокнулись. Я не стал сопротивляться, спорить с Петровичем — это все равно, что попытаться ветер отпинать. Я опрокинул стакан в глотку и закашлялся, как в прошлый раз, когда он угощал меня “на орешках настоянной”.
— Блин, Петрович! Ты бы хоть предупреждал! Что крепкий-то такой? Сколько здесь? Градусов пятьдесят, не меньше?
— Не криви рожу, — Петрович протянул мне кусок хлеба со шматом сала поверх. — Закусывай давай…
Я зажевал бутер. Вытер пробившуюся слезу и шмыгнул носом:
— А ничего так… Самогончик… Пробирает.
— А я про что? Моя бабка бурду гнать не будет. Вот, думаю, на пенсии тоже займусь. По соседям если распродавать, вот тебе и копеечка в дом. Может, к тому времени отменят статью за самогоноварение? Как думаешь?
— Отменят, Петрович, обязательно отменят.
— Ну давай, — фронтовик плеснул еще.
— Э не-е… Мне хватит.
— Нехорошо, Андрюша, отказываться человека помянуть. Давай, не чокаясь. За Раиску… Земля ей пухом.
Пришлось выпить еще. После чего я свой стакан на всякий случай спрятал в тумбочку.
Петрович крякнул и засунул в рот кильку:
— Зверева хоть и гавкала на всех, но в душе человек хороший была. Это все у нее из-за неустроенности. Мужика не было. И сынишка, затюканный, без отца рос. Кстати, с кем он теперь будет? Говорят, с бабушкой.
— В том-то и проблема, Петрович, что Олег пропал.
— Как пропал? — кустистые брови мастера встали домиком.
— Нет его нигде. Тело обнаружили соседи. Дверь в квартиру Зверевой была открыта. Но мальчика до сих пор не нашли.
— Ядрена-матрена! Ты уж, Андрюша, постарайся, найди его. Малец смышленый, жалко парня! Мамаша его часто на работу таскала. Он у меня в цехе бывало ошивался. Я по первости гнал его отсюда, кричал, дескать, производство опасное, не место для игр, но потом смотрю, парень-то он аккуратный. Куда попало пальцы не сует, куда не надо не лезет. Так и прижился у меня. Частенько мы с ним обход по цеху делали. Я покрикивал на своих балбесов, смотрю, а он также хорохорится, и руки в боки ставит также, и лоб морщит. Ну прям как я. Эх. Не хватает ему батьки…
— Найду, Петрович, я его обязательно найду. Ключ к мальчику — убийца Зверевой. Выйдем на него — и Олега отыщем. Ты мне лучше скажи… Были ли у Раисы Робертовны враги?
— Да какие у тигрицы могут быть враги. Все ее боялись. Даже сам директор фабрики без стука не смел к ней входить. Баба-гром была, ты сам знаешь. Так что открыто ей никто не перечил. Вот если только кто обиду затаил. Но от обиды не убивают. А что, Зину тот же самый ирод придушил? Сволота! Моя бы воля…
— Не знаю пока, но похоже, что тот же самый. Хотя многое не клеится. Зину и других девушек находили в зарослях, а Зверева погибла в квартире. Все они задушены, но у всех жертв, кроме Раисы Робертовны, орудия убийства не найдены. Преступник их с собой забирал. Веревки или ленты, не знаю… А у Зверевой на шее ее собственный красный поясок был. Будто убийца не готовился и использовал то, что первое под руку попалось.
— Помню ее этот поясок, — вздохнул Петрович. — Любила Раиска в нем щеголять. Последний раз ее когда видел, она как раз в нем была. Я еще подумал, что не подходит эта красная штука к синему платью. Торчит, понимаешь, прямо в глаза лезет. Но вслух ничего не сказал. Она меня к себе вызывала, подписать бумажки на увольнение по отрицательным мотивам — на того несуна с банкой лака. Напиши, говорит, Петрович, на Степанова характеристику. Только правдивую, а то он, говорит, жаловаться собрался, что, мол, увольняют его незаконно. А сама сидит, лицо красное, как этот самый поясок. Что с вами, говорю я, Раиса Робертовна? Щеки горят, будто давление, как у моей бабки. А она мне говорит, что Степанов этот всю кровь ей выпил. Представляешь, Зверевой кровь выпил? Что кричал, говорит, и ругался у нее в кабинете.
— А что за Степанов? — заинтересовался я.
— Да лоб молодой. Здоровый, как лось, а толку — как с цыпленка холодца.
— Понял, Петрович, спасибо тебе. Пора мне, работа ждет.
— Ну ты не забывай старика. Заходи иногда…

* * *

Я постучал в дверь кабинета Зверевой.
— Войдите, — раздался оттуда приятный женский голос.
Я потянул за ручку и оказался в знакомом кабинете. За столом Зверевой сидела пухлая, но миловидная женщина. Бывшая напарница Трошкина по кабинету, которую поставили временно (а может, и с перспективой) на место начальника кадров.
— Здравствуй, Оля.
— Петров? Привет! Ты опять к нам? Молодец, а то Петрович своих “подмастерьев” с фабрики толпами выгоняет. Замучилась оформлять уже. Еще и беда такая с Раисой Робертовной… Слышал? И Илью забрали. Одна я на всю фабрику осталась.
— Я как раз по этому поводу. Покажи-ка мне, Оленька, личное дело Степанова, которого за воровство турнули недавно.
— Ты что, Андрей! Не положено. Зачем тебе это?
— Вообще-то я из милиции…
— Ах да! Точно! Петрович же говорил, что ты туда устроился. Совсем забыла. Прости… Так ты что? Убийство Раисы Робертовны расследуешь?
— Расследуешь — это громко сказано, — улыбнулся я. — На подхвате мы с напарником у москвичей.
Оля протянула мне тонкую папку из еще не потрепанного картона:
— Он, когда уходил, скандал устроил. Орал, мол, Петрович пьет — и его не трогают, а его самого за какие-то надуманные мелкие хищения увольняют. Я же, кричал, не прогуливаю и не пью, как мастер. А Раиса Робертовна за Петровича вступилась. Пусть, говорит, выпивает фронтовик маленько, но мужик он — кремень и никогда не опаздывает, и за тридцать лет работы на фабрике ни одного прогула не заработал. Тогда Степанов обозвал Звереву ведьмой, представляешь, прямо при сыне. Олежка с ней был. А Раиса Робертовна разозлилась и сказала, что мол, трудовую не отдаст, пока тот не извинится перед ней, и чтобы сын ее при этом тоже был. Степанов выскочил и исчез. Мы его уволили без личного присутствия. Он потом приперся за трудовой, а Зверева ему напомнила свое требование. Тот извинился, а она ему говорит, что этого недостаточно. Сын не слышал. Вечером, говорит, придешь ко мне на лестничную площадку в доме, где я живу, и попросишь прощения в подъезде — при сыне. Ужасно зла она на него была, ну, ты представляешь!
— Когда это было, Оля? — встрепенулся я.
— Да пару дней назад.
— Почему ты это сотрудникам вчера не рассказала?
— Так не было меня вчера, сегодня только с больничного вышла и сразу в бой.
Я открыл анкету личного дела и обомлел. На меня смотрел тот самый “сталевар с советского плаката”, что так мило беседовал с Зиной, когда я зашел за характеристикой к ней. Вспомнил его. Та же широкоскулая самодовольная рожа. Глаза с ироничным прищуром.
Я почитал его анкету. Степанов Валерий Гаврилович, 1957 года рождения. Ничего необычного. Школа, ПТУ, армия. Обычный советский парень со склонностью к клептомании. Я записал его адресок и протянул папку кадровичке:
— Спасибо, Оленька, побежал я.
— Олежку не нашли? — крикнула вдогонку она.
— Найдем, теперь точно найдем!
Я спустился в цех и нашел Погодина. Тот грустно слонялся среди работяг, пытаясь нарыть хоть какую-то ценную информацию.
Я схватил его за рукав и оттащил в сторонку:
— Бросай, Федя, это гиблое дело. Погнали, адрес проверим один, пока у нас машина под жопой.
— А что я начальнику своему скажу? Егорыч меня сдаст. Он языком любит трепать!
— Не ссы, это по убийству Зверевой адресок проверить надо. Интересный там тип живет. Возможно, наш клиент…
— Как это? Убийца, что ли?
— Долго объяснять, по дороге расскажу. Поехали.
— Только с Егорычем сам будешь договариваться!

Глава 21

Оперская копейка неслась по колдобинам грунтовой дороги. Асфальт приказал долго жить еще пару километров назад. Мы ехали среди покосишихся бревенчатых домишек с шиферными крышами, на которых желтыми медузами мохрилась лишайниковая растительность.
Окраины Новоульяновска изобиловали частным сектором из слившихся с городом окрестных деревенек. Город разрастался со скоростью звука, неумолимо поглощая ветхие деревушки. Проглатывал дома, кривые огородики и целые улицы. Дома шли под снос, а их жителям давали квартиры в новостройке по по нормам квадратных метров на человека, которые возводили тут же рядом. С балкона панельной многоэтажки можно было наблюдать деревенскую жизнь, которая еще пурхалась и держалась на плаву, но была обречена погрязнуть в глобальной урбанизации.
Часто в таких панельках можно было встретить козу или куриц на балконе. Деревенские привычки держать в хозяйстве животину искоренялись с трудом.
Нередко сами хозяева оборудовали на балконе лежак. Ночевали на свежем воздухе, рассказывая, что в бетонной коробке им тесно и душно. И кажется, что потолок падает. Нет простора для русской души.
В один из таких районов нас привел адрес, что выписал я из личного дела Степанова Валерия Гавриловича. Человек-несун, скандалист и, надеюсь, наш подозреваемый.
Меня мучил один вопрос — как такой молодой парень успел превратиться в маньяка? Первая жертва (Вера Соболева) погибла чуть больше года назад. Тогда этот архаровец еще не работал на фабрике.
Егорыч с прохожих переключился на колдобины. Он сочно матерился и ругался с ними, будто с живыми созданиями. Сам за них отвечал, накручивал и еще больше злился. Несмотря на угрозы, ямки и кочки все равно бесстрашно прыгали нам под колеса. Машина подскакивала, раскачивалась и грозилась оставить на них подвеску. Иногда приходилось упираться в потолок руками, чтобы не впечататься в него головой.
— Федя, — терзаемый смутными сомнениями, повернулся я к Погодину. — Надеюсь, ты пистолет взял в этот раз?
— Нет, конечно, — непредусмотрительно развел тот руками и сразу стукнулся головой в потолок. — Мы же на фабрике собирались с народом беседовать. Зачем он там?
— Эх, Погодин, у тебя пистолет должен быть роднее жены и матери. Однажды он тебе жизнь спасет. Тьфу! Тьфу!.. Если дашь ему шанс и всегда будешь брать с собой…
— А зачем нам пистолет? Стрелять же можно, если только преступник застигнут на месте тяжкого преступления и скрыться пытается. А со Степановым этим неясно пока ничего.
— Не ясно. Но представь, если убийца все-таки он. Это тебе не город. Тут другие правила. Окрестности на деревню Гадюкино похожи.
— Ты тоже любишь студента из кулинарного техникума? — обрадовался Погодин, узнал отсылку.
— Было дело, любил…
— Почему было? У Хазанова сейчас самый пик популярности.
— Федя, давай по делу. Пистолет нам нужен для подстраховки. Неизвестно, что Степанову в голову взбредет. Тут фактически деревня, и у каждого второго охотничье ружье есть. Или собак на нас выпустит. Что делать будешь?
— Собак?
— Это тебе не город Федя, в деревне работать — своя специфика. Так что придется Егорыча подпрячь, будет прикрывать нас.
— Егорыч? — позвал его Федя, перекрикивая маты и шум мотора. — Поможешь нам жулика изловить? Чтобы огородами не ушел.
— Еще чего! Мне за это не плОтют! В машине вас подожду.
— С меня пиво. Две бутылки…. — водитель молчал, и Федя накинул ставки. — Три…
— Лан… Помогу. Что делать надо? Сразу в тыкву или сначала вопросы позадавать треба?
— Все бы тебе в тыкву, — покачал головой Федя. — Без шума и пыли брать надо. Так сделать, чтобы он сам с нами захотел прокатиться.
— Фух! — презрительно скривился старшина. — Я так не умею, я или матом или в тыкву. Вот раньше, помню, проще было работать. Если виноват — получи по мордасам — и в кутузку. А сейчас что? Тьфу! С шантрапой на вы, представиться надо, еще и удостоверение показать, если попросят. Срамота, а не работа. Вот я и пересел за баранку. Не могу такое терпеть…
— Тогда рядом будешь стоять и пути отхода прикрывать, — предложил Погодин. — Если побежит, так и быть, бей в тыкву.
— А как я узнаю кого бить? — Егорыч поскреб макушку.
— Легко, — вмешался я. — Кто побежит, того и бей. Не ошибешься. Честным гражданам незачем от милиции драпать.
— И то верно, — кивнул водитель и тут же матюгнулся на резкий поворот, который по его мнению был слишком крив.
Машина, наконец, сбавила ход и притормозила у зеленого палисадника, обдав его облаком пыли. За дощатым тоже зеленым забором забрехала собака.
— Приехали! — объявил старшина и вытащил беломорину.
— Интересно, — пробормотал Федя. — А псина там за забором здоровая. А она на цепи?
— Пошли, студент, — скомандовал я. — Егорыч, за оградой постой, пожалуйста. Если кто выскочит, бей, как обещал. Лады?
— В тыкву?
— В нее родимую. Но смотри, не переборщи. Не до смерти. Так, чтобы ножки подкосились и драпать не смог.
— Это можно, — старшина поплевал на мозолистые и серые от въевшегося мазута ладони. — Промеж меня ни одна холера не пройдет. Вдарю так, что космос увидит.
Я повернул вертушку и открыл калитку палисадника, постучал в окошко. Думаю, нас уже заметили. Пес надрывался, исправно отрабатывая свой хлеб. В окно выглянула знакомая широкомастная морда “сталевара”. Он удивленно уставился на нас. Я помахал рукой и крикнул, чтобы тот услышал через стекло:
— Вам посылка! Получите, распишитесь!
Ничего более дельного на ум не пришло. Еще можно было бы крикнуть, что мол повестка из военкомата, но Степанов уже отслужил. Курьеров, сетевиков-распространителей и прочих Иеговых в СССР еще не народилось, поэтому выбор легенд был невелик.
Степанов смотрел на меня через мутноватое оконце и соображал. Было видно, как скрипят мысли в его голове: какая посылка? Почему трое приехали? Кто из них почтальон? Посылки же на дом не приносят…
Парень оказался не такой дурак, как я думал. Прикинул дебет с кредитом и понял, что крепкий парень, коренастый мужик и парнишка порыхлее, ну никак не могут быть работниками советского почтамта. А еще красная копейка… Менты! Точно!
Морда скрылась за шторкой. Так быстро, что чуть ее не оборвала. Раскрыл нас, гаденыш.
— За мной! — крикнул я Погодину и с разбегу заскочил на двухметровый забор. Воротины предательски зашатались, пытаясь прищемить мне брюки и кое-что более нежное и ценное. Черт! Только бы не свалиться! Я глянул вниз. Откормленная псина деревенской модели размером со сбитого ротвейлера, но гораздо полохматее, с остервенением рвала хлипкую цепь, что держала ее на привязи.
Я быстро прикинул, что до прохода не достанет. Если бочком, то проскочить можно. Спрыгнул вниз. Клац! Клац! Перед лицом щелкали зубы псины. Почувствовал горячее зловонное дыхание. Старый пес, но матерый. Кидался на меня до хрипа в горле, но всякий раз цепь отбрасывала его назад.
Бух! Сзади раздался удар по воротам, те зашатались. Это Погодин безуспешно штурмовал забор. Эх, Федя. Гонять тебя по стадиону надо. Возьмусь за тебя. Стыд и срам для молодого опера такую преграду не взять.
Я прижался к стене бревенчатого дома и проскочил дальше. Дверь дома нараспашку. На секунду замешкался. Это уловка или действительно выскочил, не закрыв? Осмотрелся. Двор зарос пожухлой травой и ветхими сараюшками. Выложенная камнями дорожка упиралась в забор, отделявший огород.
Я побежал туда. Распахнул калитку. Огромный огород соток на тридцать, не меньше встретил стеной бурьяна. Все давно заброшено. Далеко впереди мелькала черная макушка. Ага! Вот он! Хорошо, что Степанов рослый. Видно издалека.
Я кинулся следом, раздвигая засохшие стебли. Заросли кололи руки и норовили царапнуть глаза. На морду налипла мерзкая паутина. В ботинки сразу набилась земля. Не для таких пробежек туфельки мои лаковые от фабрики “Большевичка”. Но мне бежать легче, чем Степанову. Он уже протоптал тропу. Я его настигал. Беглец оглянулся и оскалился в гневе. Увидел меня на хвосте и припустил еще быстрее.
Прыткий, сука! Со спортом явно дружит. Огород оборвался ветхим забором. Степанов попытался взять его сходу. Его туша, весом далеко за девяносто килограммов взлетела и повисла на хлипких досках. Хрусь! Забор не выдержал, дерево треснуло и беглец завалился на спину с обломками досок в руках. Спешно вскочил на ноги и, схватив один из обломков, замахнулся на меня. Я в этот момент уже подбежал к нему шагов на десять.
— Убью, ментяра! — завопил Степанов, вытаращив глаза. Теперь он не выглядел сталеваром с плаката, а напоминал социопата Джека Торранса из фильма Кубрика. — Не подходи!!!
Ш-ш-ш… — Доска, рассекая воздух словно ветряная мельница, угрожающе мелькала между мной и противником.
Его ручищи махали ею с такой силой, что я почувствовал, как меня обдул ветерок.
— Подожди… — я остановился на безопасном расстоянии и рефлекторно (старая ментовская привычка до сих пор жива) похлопал по месту, где в прошлой жизни всегда болталась кобура. Но чудес не бывает, и пистолета там не оказалось.
Придется заговаривать зубы. Напролом опасно:
— С чего ты взял, что я мент? Я с товарищами из комитета по труду и социальным вопросам. От вас гражданин Степанов жалоба поступила о незаконном увольнении. Нам поручено разобраться. Уберите доску и давайте спокойно поговорим.
— Жалоба? — пока Степанов соображал, верить в эту чушь, что я несу или нет, я продолжал наваливать ему сказочные вводные.
— Мы возьмем с вас объяснение и примем меры.
— Врешь! А через забор зачем полез? И почему вас трое?
— Через забор пришлось, иначе мы вас не выловим, а у нас сроки по жалобе горят. Со мной водитель и практикант. Учу студента. Ну так что? Пройдемте в дом?
Степанов задумался… А потом пробормотал:
— Так я же жалобы никакой не писал… Только собирался. Ах ты, сука!
Он замахнулся доской, но время я выиграл и успел поднять горсть с земли и тихим сапом подобраться на расстояние броска.
Ш-ш-ш! — я пригнулся и доска просвистела над головой.
Швырнул землю в глаза и ушел в сторону. Пыльное облако скрыло на миг голову здоровяка. Есть! Я бросился вперед, намереваясь впечатать кулак в наглую морду. Но Степанов, зажмурившись, махнул доской наобум. Бах! Деревяга врезалась в мое плечо и сбила с ног. Я зарылся мордой в землю. Стал отплевываться, на зубах заскрипел песок. Твою мать! Больно-то как! Удар получился плашмя, надеюсь, перелома нет. Но мышцу “отсушил” гаденыш.
Степанов вопил, пытался проморгаться и, как ненормальный неистово махал доской.
Я откатился в сторону и вскочил на ноги. Вражина уже продрал зенки и ринулся в атаку. Перехватил доску так, чтобы вмазать ребром. Если прилетит — трындец мне.
Я пятился назад, делая вид, что вот-вот дам стрекоча. Степанов несся со скоростью паровоза. Когда до него оставалось несколько шагов я резко рванул навстречу, молниеносно сокращая расстояние. Противник не ожидал такого выпада и спешно обрушил на меня доску. Но было поздно. Я уже поднырнул под его руки и схватил их. Доска мелькнула за моей спиной и шлепнула по хребту. Но удар я успел погасить. Спина осталась целой, а деревяшка выскользнула из рук Степанова и зарылась в землю.
Степанов обхватил меня ручищами, связывая мне кулаки. Я пытался вырваться и залепить ему хук, но потерял равновесие и мы вместе завалились в траву. Противник очутился сверху, с его массой это огромное преимущество. Я в сотый раз пожалел, что не занимался в свое время борьбой. Ударник почти всегда проигрывает борцу.
Но на мое счастье курица — не птица, а сталевар — не борец. Со спортом Степанов, видно, что дружил, но никак не с борьбой. Вместо того чтобы взять меня в толковый захват и придушить или поломать болевым, он вцепился ручищами в мое горло, пытаясь раздавить кадык. Из глаз моих сыпанули искры, во рту появился металлический привкус, но так задушить лишь слабака можно, а я не такой. До морды его не достану, руки короче, и я схватился за его левую кисть. Крутанул резко влево наружу. Щелк! Хрустнул сустав. Степанов завопил и отвалился от меня, как напившийся крови клещ. Я “стряхнул” его подальше от себя и, откашливаясь, поднялся на ноги. Тот уже тоже встал и, прижав сломанную руку к груди, что-то шипел.
Я плохо понимал его проклятия, но там точно были слова: “сука” и “убью гада”. Я подскочил к нему, в ответ тот махнул здоровой рукой сбоку. Пытаясь зарядить в ухо. Но отточенным движением я ушел от удара приседом. Нырок. Хрясь! Мой кулак припечатал челюсть. Самое нежное место на морде. Голова противника откинулась, и Степанов завалился спиной в бурьян. Не шевелился.
Все, нокаут. Фух… Я вытер лоб рукавом и присел рядом на корточки, пошарив по карманам поверженного противника. Вытащил паспорт и массивный ключ, похоже от гаражного замка. Наверное, там беглец хотел на первое время укрыться.
Сзади послышался хруст и сопение. Подоспел запыхавшийся Погодин. Лицо белое, рубаха вылезла из брюк, рукав куртки порван. Будто, не я принял бой, а он. Тяжело ему далась битва с забором.
— Фух! — выдохнул он. — Ты его его поймал!
— Конечно! Пока тебя, Федя дождешься, можно еще парочку жуликов изловить. Или самому ласты откинуть. Что так долго? Он чуть меня доской не пришиб!
— Прости, Андрюха! Я не акробат, чтобы так через заборы лазать. И псина злющая. Вон как куртку подрала. А мне ее мама только на прошлой неделе купила. Теперь ругаться будет. Глянь, ее можно зашить?
— Хрен с курткой, давай буди тело, только представься, мол, милиция, стоять, бояться! Учись Федя с криминалитетом работать. Ты не барышня кисейная, а опер советский. Привыкай.
— Тебе хорошо, ты вон боксер, спортсмен, а я юрфак закончил.
— Запомни, Погодин, главное оружие милиционера не мускулы и не пистоль, а то, что на “Н” начинается.
— Это что же?
— Н-нтелект, Федя…

Глава 22

Степанова пришлось везти в управление через травмпункт. Пользуясь удостоверением, как пропуском, мы проскочили без очереди на рентген. После чего задержанному экстренно наложили гипс.
Я ничего не спрашивал о причастности его к убийствам, и так сегодня отличился. Не стоит слишком выпячиваться перед москвичами. Пусть думают, что мы случайно его поймали.
Все геройство я решил повесить на Федю и заставил его выучить легенду: поехали на фабрику, там кадровичка пояснила о конфликте Степанова и Зверевой. Решили проговорить с уволенным, а тот вдруг попытался скрыться. В ходе преследования криминалист Петров, который присутствовал изначально в качестве провожатого по фабрике, сумел догнать Степанова, так как обладал спортивной подготовкой. Степанов неожиданно оказал жесткое сопротивление и напал на Петрова. В ходе нападения сломал лучезапястный сустав. Вроде все складно. Получается, мы как бы случайно подозреваемого в убийстве установили. Для молодого опера и слесаря — самое то легенда.
В управе сдали Степанова начальнику розыска с рапортом от имени Погодина и с моим подробным письменным объяснением по факту причинения Степанову травмы.
Я вернулся в свой отдел. Время тянулось долго. Мне не терпелось узнать, что поведает Степанов. Сознается ли? Того ли мы вообще взяли?
Налил себе чаю. Не успел сделать глоток, как прискакал Погодин.
— Андрюха, собирайся!
— Куда? — я отставил кружку.
— Главный москвич тебя вызывает. Следователь Горохов.
— Черт! Что там ему Степанов про меня наплел?
— В том-то и дело, что ничего пока. Они его под протокол сейчас допрашивать будут, хотят, чтобы и ты при этом присутствовал.
— На фига?
— А я знаю? Они мне не докладывали, просто за тобой послали, меня самого на допрос никто не приглашал. Наверное, считают, раз ты задержал его, то сможешь в ходе допроса что-то ценное прояснить. При тебе Степанов не так юлить будет.
— Он не сознался?
— Пока нет.
— Бл*ха… Надеюсь, мы не ошиблись. Иначе мне за его перелом аукнется. Если что, придется на самооборону списывать. Но, опять же, проникновение незаконное на территорию дома…
— Так оперативная информация же была. Имели полное право проверить.
— Опер или участковый имел право, а я кто? У меня даже удостоверения нет. Ладно, прорвемся. Уверен, что Горохов и цаца московская умеют жуликов колоть. Иначе бы их сюда не прислали.
— Что ты так волнуешься? — недоумевал Погодин. — Если ошиблись — отпишемся. Ну взыскание влепят, ну извиняться заставят. Не растаем…
— Ага, — скептически покачал я головой. — А Трошкина кто из изолятора вытаскивать будет? Парень он добрый и к подобным местам не привык. Как бы не сломался и не наговорил на себя ничего лишнего.
— Он, конечно, не кремень, но наговорить на себя — это же дурость полная.
— Эх, Федя… Мало ты еще пожил. Не знаешь многого…
— Ну, пожил-то я поболее твоего. Я же старше.
— А ты не по календарю опыт меряй. Возраст не всегда днями исчисляется.
— Вот смотрю я на тебя, Петров, и думаю. Откуда ты такой взялся? Все знаешь, все умеешь, а сам только школу недавно закончил. И москвичи его еще присутствовать зовут.
— Я, Федор, схватываю быстро. Особенность у мня такая. Генетическая…
— А, понял! Ты, как Моцарт! По телевизору говорили, что тот в шесть лет уже концерты давал. Передачу про него смотрел.
— Нет, Федя. В школе я был отличным троечником и драчуном (не стал уточнять, что в прошлой жизни). Я, скорее, как Томас Эдисон, которого из школы выперли.
— А кто это, тоже композитор?
— Почти.
Тянуть было некуда, я вздохнул и направился в восьмой кабинет. Постучал и заглянул:
— Разрешите?
За столом восседал Горохов, вид вроде спокойный, но в глазах нетерпение. Видно, что ему хочется поскорее начать задавать вопросы Степанову. Ждали только меня. Психологиня перебирала в изящных пальцах карандашик. Свой человек. Тоже люблю простые карандаши. Всегда ими предпочитал в рабочем блокноте записи делать. Мороза карандаш не боится и не стынет зимой. На него не надо дышать, как на шариковую ручку. Я невольно обратил внимание, что ни обручального, ни других колец на пальцах Ожеговой нет. С такой работой не до семьи, наверное. Похоже, что она чуть ли не единственный специалист по криминальной психологии. Нет… Теоретиков, конечно, много, но она практик. Это другое. Прикладные знания, видно, использует в разных частях необъятной Родины.
На стульях у стены расположились начальник розыска, два УВД-шных опера и еще три незнакомые морды. Судя по неброским, но слишком хорошим по местным меркам костюмам — приданные опера с Петровки. Итого, на допрос Степанова собралась целая делегация.
— Проходите, Андрей Григорьевич, — Прокурорский улыбнулся как-то с хитринкой, — вот мы и снова с вами встретились. Присаживайтесь на свободный стул.
Я сел в оперской угол. Привели Степанова и усадили на шаткий стул посреди кабинета. Деревянные ножки норовили разъехаться. Степанову постоянно приходилось следить, чтобы хлипкая мебель не взбыркнула и не скинула его на пол. Я хотел было предложить заменить его, чтобы не позориться. Ведь в кабинете были еще свободные стулья, но скоро стало очевидно, что неспроста задержанного поставили (вернее, посадили) в неудобное положение. Такой психологический прием. Подозреваемый не должен чувствовать себя уютно, должен ощущать свое шаткое положение. Еще у Степанова забрали ремень. Мера предосторожности, прописанная в инструкциях. Немало было случаев суицида в камерах. Вешались на шнурках и ремнях. Но при допросе отсутствие ремня тоже играло нам на руку. Степанову приходилось придерживать широкие штаны — игра шла не по его правилам.
На слабака он не похож, может в отказ пойти. Эх… Знаю я немало фишек, как выудить информацию из таких, как он. Но в этом времени они, скорее всего, неизвестны.
Одна из моих любимых — это “двойная подсадка”. Подселять в камеру своего информатора — слишком банально и не особо эффективно. А вот, запустить к заключенному сразу двух подсадных уток — совсем другое дело. Первая “утка” при этом должна много и дружелюбно крякать и всячески пытаться подружиться с задержанным. Вторая должна гордо хранить молчание и исподлобья поглядывать на утку номер один. Затем под каким либо-предлогом необходимо первого “артиста” убрать из камеры (вывели на допрос, переселили в другую камеру, увезли этапом и т. д.). После чего вторая утка начинает горячо доказывать заключенному, что это был стукач, и что, как распрекрасно, что его отсюда убрали. Если задержанный не слишком матерый, то легко покупается на это уловку — ведь он того, исчезнувшего, и сам начал подозревать. И проникается доверием ко второму осведомителю. Вот такие пирожки с бубликами… Интересно, знают о таких методах местные опера или нет. Если нет, надо будет как-то аккуратно им намекнуть.
— Степанов Валерий Гаврилович? — следователь по особо важным делам генепрокуратуры начал допрос издалека.
У него был в руках паспорт допрашиваемого, но Горохов все равно спрашивал анкетные данные. Со стороны смотрелось глупо и с перебором формализма. Но я знал, что не просто так Никита Егорович раскидывается подобными вопросами, ответ на которые был очевиден и доказательству не подлежал (о месте работы, о дате трудоустройства на фабрике т. д.).
Горохов использовал (не знаю, интуитивно или осознанно) так называемый метод “всевидящего ока”. Он сразу заявил, что ему и так уже все известно, он всего лишь хочет убедиться, что Степанов с ним полностью честен. Поэтому для начала задаются вопросы, ответы на которые не вызывают сомнений. Типа “У вас две руки и две ноги, не так ли?”. Если в ответ подозреваемый начинает юлить, (левая нога не моя, мол, мне ее подкинули!), следователь строго указывает на недостоверность информации. В итоге такой прием должен убедить допрашиваемого, что отпираться бессмысленно.
Но со Степановым такой номер не прошел. Когда дело дошло до убийства Зверевой, тот поставил глухую защиту. Все отрицал. Не отрицал лишь скандал с начальником кадров на фабрике.
— Ну поругались мы с ней, — пожимал “сталевар” плечами. — Что такого? Она же змея та еще… Да вы любого на фабрике спросите! Слова доброго о ней не услышите.
— Когда вы пришли за трудовой книжкой, — невозмутимо продолжал Горохов. — Раиса Робертовна вам ее не отдала и сообщила свой адрес проживания. Когда вы пришли по этому адресу, что между вами произошло?
— Я никуда не ходил! — настаивал Степанов. — Я и адреса не запомнил!
— Я расскажу тебе, Валера, как все было, — Горохов вдруг стал называть подозреваемого на ты. — Ты пришел к Зверевой и решил отомстить. Она открыла дверь, ждала объяснений. Ты затащил ее в квартиру и задушил.
— Я никого не убивал, — твердил Степанов.
— Почему ты пытался скрыться от сотрудников милиции?
Горохов умело наращивал активность допроса. Держал инициативу. Теперь допрос принял наступательный характер.
— Я принял их за подручных Гоши Индия. Я проигрался в карты и должен ему денег.
— Кто такой Гоша Индия?
Степанов понял, что сболтнул лишнего. За такой слив Гоша его на шнурки порежет, и он решил дальше притушить тему:
— Есть тут один картежник. Обыграл меня. Но я сам виноват, просто денег нет долг отдать.
— Долг? — Никита Егорович пригладил и так зализанную до блеска челку. — И большой долг?
— Да не-е… Двадцать рублей, — подозреваемый явно занизил ставку. С такими проигрышами из подпольного казино не уходят. Да и Гоша бы не стал мараться из-за такой смешной суммы и трясти долг. А то, что с него уже трясли, я не сомневался. Слишком быстро он с темы решил съехать, боялся Гошу.
— Из-за долга в двадцать пять рублей вы напали на сотрудника милиции и ударили его доской? — продолжал следователь. — Я вам не верю.
— Я же не знал, что это сотрудник, — брызнул слюной Степанов. — У него на морде не написано!
На столе зазвонил телефон. Степанов вздрогнул. Следователь поднял трубку:
— Слушаю, Горохов. Свидетель? Где? Молодцы!.. Давайте его ко мне через часик. Будем проводить опознание. Благодарю за службу…
Никита Егорович положил трубку и с торжествующим видом уставился на допрашиваемого:
— Ну все, товарищ Степанов. Теперь нам твое признание не нужно. Свидетеля нашли. Дворник видел, как ты выскакивал из подъезда Зверевой в тот вечер, когда ее убили. Теперь не отвертишься от вышки.
— Как от вышки?
— А как ты хотел, за четыре трупа? Зверева, Рогова, Соболева и Красицкая. За последний год убито четыре девушки. Все задушены. Уверен, что твоих рук дело!
— Нет! Я их не убивал! — Степанов затрясся и вытаращил глаза.
— Когда свидетель тебя опознает — не отвертишься!
— Я не убивал их! — чуть ли не выл задержанный.
— Не ври! — Горохов хлопнул по столу кулаком так, что подпрыгнула стоящая на нем кружка и сидящий рядом на стуле допрашиваемый. — И так вышка светит, ты еще усугубляешь вину враньем!
— Я одну убил, крысу-кадровичку! — зарыдал Степанов. — Не убивал я других! Клянусь! Не убивал…
— Рассказывай все, как было, — холодно проговорил Горохов, делая вид, будто ему уже особо нет дела до признания. Будто он уже все решил.
— Эта стерва требовала извиниться перед ней, и чтобы выродок ее рядом был! То есть, в присутствии сына. В тот вечер я постучался к ней в квартиру и собирался попросить прощения, но выскочил ее сынок и стал спрашивать у нее, что за дядя пришел. Та ответила, что это очень плохой человек, которого надо наказать. Представляете? Так и сказала, глядя прямо на меня! И это после всего, что у нас было! Но Валерий Степанов не тряпка! Он не позволит вытирать о себя ноги. Я все ей высказал. Все, что думал! И пригрозил, что растреплю всей фабрике о наших былых отношениях! Да! Да! Что вы так смотрите?! Не знали? Никто на фабрике не знал! Любовники мы были с Раисой. Но когда чертов фронтовик, что мастером у нас трудится, стал наговаривать на меня, что, дескать на руку я нечестный, отвернулась от меня Раиска, и про ласки вмиг забыла, что дарил я ей! Старая кошелка! Попользовалась молодым телом и бросила, так получается?! Я сказал, что скоро все узнают о ее былой интрижке с учеником мастера. Взбесило ее это. Покраснела она и чуть глаза мне не выцарапала. Успел я в сторону отскочить. Тогда эта тварь демонстративно вытащила откуда-то мою трудовую и порвала у меня на глазах. И швырнула клочки мне прямо в морду. Тут я не выдержал и накинулся на нее. Что-то в голове щелкнуло. Будто демон вселился. Перед глазами пелена красная, ничего не слышал и не видел толком. Будто в густом тумане или под водой. Очнулся, когда Раиса дергаться и дышать перестала. А я все стягивал и стягивал этот ее чертов красный поясок на горле. Задушил тем, что под руку попалось. А очнулся, потому что больно было. Ее выродок меня по ноге утюгом огрел.
При этих словах я еле сдержался, чтобы не вскочить и не размазать Степанова по стенке. Но не время для гнева. Нужно дождаться окончания его признаний. Только так мы сможем его прищучить.
— Где мальчик? — ледяной голос Горохова свидетельствовал, что он тоже еле сдерживал злость.
Степанов, заикаясь, продолжил сбивчиво рассказывать:
— Я не убивал его. Я схватил мальчишку и сказал, что если пикнет, то пришибу. Он смышленый и молчал в тряпочку. Пока я собирал обрывки трудовой книжки, он смылся из квартиры. Я побежал за ним, даже дверь квартиры не захлопнул. Догнал его в темном переулке и припугнул. Посадил в коляску моего мотоцикла, что стоял в соседнем дворе, и увез в лес. Но я, честно, его не убивал.
— Что ты сделал с Олегом? — тут уже я не выдержал.
— Я отвез его в глухомань и там высадил…
Я стиснул кулаки до хруста костяшек, досчитал до пяти и выдохнул. Спокойно… Я уже ничего не исправлю, а себе и следствию могу навредить.
— Карту области мне! — вскочил из-за стола Горохов. — Живо!
Начальник розыска выскочил из кабинета и скрылся. Через пару минут он приволок лощеную карту. Развернул ее на столе перед Гороховым. Следователь глянул на Степанова таким тяжелым взглядом, что тот вжался в стул:
— Показывай, где мальчишку высадил!
Степанов встал и ссутулился над картой. Все тоже поспешили сгрудиться вокруг стола. Даже психолог Ожегова.
— Здесь, вроде, — ткнул пальцем в глухую местность на карте задержанный.
— Точно? — рявкнул на него Горохов.
— Да, — закивал Степанов. — Я почему знаю, грибы тут часто собирал. Места безлюдные и до города далеко. Всегда урожай приносил.
Горохов повернулся к начальнику розыска:
— Поднимайте срочно людей, нужно прочесывать лес. Я свяжусь с Москвой — будем задействовать силы гражданской обороны области. Плюс — нужны добровольцы из числа горожан, знающих местность в том районе. Свяжитесь с обществом рыболовов, охотников, кружком макраме или, что у вас тут есть?
— У нас тут все есть, Никита Егорович. Сделаем. Только начальнику управления доложу.
— Я сам с ним поговорю, — следователь повернулся к Степанову. — А этого урода в кутузку. И отправьте кого-нибудь мотоцикл изъять. Только аккуратно, чтобы не уничтожить на нем следы мальчика.
Началась суета. В связи с новой вводной объявили сбор личного состава. Я до сих пор не мог поверить в услышанное. Зверева оказалась тетка не промах. И со сталеваром кувыркалась, и с Трошкиным чуть не замутила. Хотя, судя по всему, на момент появления Трошкина она уже была “холостая”. А Илья так и не решился пойти на что-то серьезное, все тянул кота за усы. Бедный Трошкин, интрижка его возлюбленной будет для него ударом.
Получается, что Степанов убил только Звереву, и отношения к другим жертвам не имеет. Все теперь встало на свои места. Маньяк нападал на своих жертв на улице, в темноте. В безлюдных местах, тщательно планируя свои действия. А в случае со Зверевой — обычное бытовое убийство, мотив которого подпитан злостью, ревностью и обидой…
— Молодец, Петров, — я уже собирался выходить из кабинета, когда ко мне подошел Горохов и протянул открытую ладонь. — Задержал гада.
Я пожал сильную руку:
— Скажите, Никита Егорович, ведь не было никакого дворника, не было свидетеля, который якобы видел Степанова выбегающего из подъезда Зверевой?
— Не было, — улыбнулся тот. — Звонили по моей просьбе из соседнего кабинета в нужное время. Но приемчик отлично сработал.

Глава 23

— Так, орлы! — крикнул на весь коридор Паутов. — Все ко мне в кабинет. Планерка у нас внеочередная!
Мы расселись по стульям вдоль стены в кабинете начальника. Со всего кримотдела набралось аж целых шесть человек личного состава. Остальные либо в отпуске были, либо после суток.
Паутов не стал садиться, протер очки и начал:
— Я только что от начальника управления. Совещание он провел экстренное по поводу пропавшего мальчика. Кто еще не в курсе, сегодня Петров у нас отличился — задержал убийцу Зверевой. Тот рассказал, что увез ребенка в лес и бросил его там.
Паутов подошел к висящей на стене карте Новоульяновской области, сосредоточенно посмотрел на нее, выискивая знакомые ориентиры, ткнул пальцем в леса на юге, уходящие бескрайними просторами в соседнюю область.
— В этом месте он его высадил. Мальчику десять лет. Все отделы, отделения и управления милиции с сегодняшнего дня переведены на усиленный вариант несения службы. Соответствующее распоряжение из областной управы скинут позже. Наша задача — выделить максимальное количество личного состава для участия в поисковой операции. Сбор завтра в шесть утра во внутреннем дворике. Одежда по сезону, с собой сухпай на сутки и теплая одежда.
Из этих сухих инструкций я четко понял, что вся деятельность начнется только завтра.
— Аристарх Бенедиктович, — встал я. — Сегодня надо начинать искать. И так двое суток прошло.
— Понимаю тебя, Андрей, но сегодня отправятся спасатели, плюс пожарных и ОСВОД подтянут. Мы все-таки милиция и ночью по лесу бродить не обучены, дело к вечеру уже. Кого мы сейчас там в потемках найдем?
— Тогда разрешите мне вне состава поисковых отрядов работать? По отдельному плану? Я соберу свою группу. Гражданских подтяну. Друзей своих.
Я старался говорить твердо, без всяких просящих интонаций. Но начальник вполне понял мой энтузиазм.
— Зачем? Товарищам с большими звездами виднее, как распределять силы и средства. Нарежут нам деляну, ее и будем отрабатывать.
— Так-то оно так, но я лично знаю этого мальчика. Не могу оставаться в стороне, и ночью сегодня спокойно спать не смогу. Олег смышленый. Не даст себе замерзнуть. Сообразит шалашик смастерить или в стог сена забиться. Уверен, что еще жив. Я хочу в ночь уйти.
— Ну если считаешь, что это правильный поступок, то дерзай. Тогда я тебя из официального рапорта приданных сил вычеркиваю. Работай по своему плану, но без фанатизма. Сам в лесу не сгинь.
— Не сгину. Есть у меня знакомый разведчик фронтовой и охотник потомственный. Он эти леса, как свои девять пальцев знает, один на фронте оставил.
— Хорошо, — кивнул Паутов. — Тогда можешь прямо сейчас уйти с работы.
— Только у меня просьба будет, Аристарх Бенедиктович. Можете схлопотать ходатайства от имени нашего начальства на имя руководства фабрики и завода, где работают мои помощники? Что, мол, прошу освободить от исполнения служебных обязанностей таких-то граждан, в связи с привлечением их в поисковой операции.
— Это можно, диктуй фамилии друзей и директоров.

* * *

Трошкина выпустили из изолятора в тот же вечер. Он прямиком поднялся на третий этаж и прискакал ко мне в отдел счастливый, но все еще перепуганный.
— Представляешь, Андрей! — махал он руками. — Меня чуть не посадили на пятнадцать лет за то, чего я не делал!
— Прямо уж на пятнадцать?
— Мне соседи по камере сказали, что за убийство столько дают.
— Ну, на самом деле до срока долгая петрушка, вначале следствие, потом суд, потом обжалование и только потом тюрьма.
— Ну я в этих тонкостях не разбираюсь… А почему меня отпустили? Не знаешь?
— Долгая история, по дороге расскажу, но если в двух словах, то Звереву убил Степанов.
— Это тот, с кем она путалась? Вот гад!
— Погоди! — я с удивлением уставился на Трошкина. — Так ты что?! Знал об их интрижке?
— Знал, — Илья понуро опустил голову. — Заметил, как он в кабинет к ней зачастил. Я локти кусал, ночами не спал. Но ничего поделать не мог. А потом этот выскочка на хищениях погорел. Раиса — женщина порядочная, сразу дала ему от ворот поворот. Тот побегал за ней еще немного и вроде успокоился. И тогда я решился Раису Робертовну отвлечь, утешить. В ресторан ее пригласил. Думал, пошлет меня, а она вдруг согласилась. Но в ресторане, сам понимаешь, дорого все. На мою зарплату сильно не разбежишься. И Раиса это понимала. Посидели мы там немного, пару часиков, и она к себе пригласила. В тот злосчастный вечер… Шампанское у нее дома было. С нового года, сказала, оставалось еще.
— Ну ты держись, Илюха, не кисни…
— Да я вроде нормально… Уже не так переживаю. Когда Раиса Робертовна с этим Степановым связалась, во мне что-то щелкнуло. Я вдруг стал и других женщин замечать.
— О, Илюха! Ну наконец до тебя дошло, что на на ней свет клином не сошелся. Конечно, не совсем к месту я это говорю, смерть Зверевой — это трагедия, но жизнь продолжается. Сейчас нам самое главное — Олега найти. Душегуб его в лес увез и бросил. Представляешь!
— Олежку?! В лес?! Как?
— Пацан же опознать его мог, вот тот и избавился от ребенка. С-сука…
— Так чего же мы стоим? Нужно бежать искать его.
— Правильно говоришь, я уже готовлю силы. Давай дуй мухой домой, переодевайся потеплей, сбор у меня дома. Я Быкову позвонил и Петровичу, они в деле.
— Да, но… Завтра же на работу, прогул влепят. А, и черт с ним, с прогулом. Будет первый у меня!
— Не будет, — я помахал перед лицом Ильи бумажками от начальника УВД. — Вот ходатайства об освобождении вас от работы до окончания поисковых мероприятий. Так что временно поступаешь в мое распоряжение.
— Я только за, говори, что делать!
— Карту настольную я уже стибрил в отделе, — я достал из кармана смятую бумажку и развернул ее перед Трошкиным. — Места, где может быть Олег, пометил. Если он идет со скоростью от двух до пяти километров в час, он должен быть в этом квадрате. Обычно, потерявшись, люди ищут, где выйти на дорогу.
— Большая территория, — расстроенно сказал Трошкин, который был городским жителем до мозга костей. — Там и болота, и река…
— Но и мы не одни. Пожарных и ОСВОД уже подняли в ружье. Приданные силы завтра еще прибудут. А мы выдвинемся сегодня. До темноты хоть немного успеем побродить. Фонарик есть? Спальник, палатка?
— Да откуда?
Да, так я и думал. Природу Илья видел разве что из окна многоэтажки — в виде чахлого палисадника перед подъездом.
— Ладно, Петрович обещал все взять. Он и рыбак, и охотник, у него этого добра навалом.

* * *

Через полтора часа старенький горбатый “Москвич-444” пыхтел по проселочной дороге. Тесную двухдверную малолитражку Петровичу удалось урвать, как ветерану войны и труда. Автомобиль бренчал подвеской на ухабах и несколько раз успел заглохнуть. Быков упирался головой в потолок. Я сидел на переднем сиденье и держался за панель. Илья, Антон и Федя болтались сзади.
Я мысленно молился, чтобы автомобиль не развалился совсем. Но Петрович на такое непотребное поведение своей машины реагировал оптимистично. Не обращал внимания на тревожные звоночки, говорил, мол, что горбатый ни разу не подвел, и уже десяток лет исправно возит его на рыбалку. Мне бы его оптимизм.
До места добирались часа полтора. И то не доехали, там, где прошел “Ирбит” Степанова, Москвич не прополз. Перегруженный, сел на брюхо.
— Все! — скомандовал Петрович, вытащив компас. — Дальше пешком!
Сзади нас подперли два УАЗика, битком набитые местными спасателями…
Как таковой службы спасения в эти времена не было. МЧС еще не зародился. Спасением людей занимались часто смежные структуры: пожарные, милиция, альпинисты из спортивных клубов, которые летом могли переквалифицироваться в ОСВОД, члены всяких спортивно-туристических организаций, что любили лазать по горам, ходить под парусом или покорять горные реки. Собственно, Гражданская оборона в полном смысле была гражданской. Ни формы, ни погон, ни званий.
Из машин высыпали разномастные мужички: сборная солянка из разных структур и служб. Лишь старший был экипирован как профессиональный спасатель, очевидно, был из альпинистов. Матерый бородатый мужик с мордой, потертой невзгодами службы, с усмешкой глянул на наш тарантас и, приняв за туристов, предостерег:
— Куда вы, товарищи, на ночь глядя собрались? Возвращайтесь в город. Лес ошибок не прощает.
— По грибы, мил человек, мы собрались, — ответил с хитрым прищуром Петрович.
— Что-то припозднились вы с грибочками, не сезон уже. А ты, отец, вообще бы дома лучше сидел. В твоем возрасте по лесам бродить опасно. За сердечко не боишься?
— За меня, сынок, не волнуйся, вон сколько помощников рядом, и вещмешок я валидолом полный набил. Справимся.
Общими усилиями мы оттолкали “Москвич” в сторону, освободив проезд для УАЗов. Те шустро скрылись в глубине леса, подбрасывая зубастыми протекторами шин мягкую черную землю.
Выгрузили хабар из “Москвича”. У каждого рюкзак. Тяжелую брезентовую палатку, как самый здоровый, взвалил на плечи Быков. Приторочил ее к рюкзаку. Мне достался “бонусом” вещмешок с походной алюминиевой посудой (чайник, котелок и прочая дребедень). Тоже прицепил его поверх своего рюкзака.
Петрович помимо рюкзака повесил на плечо ружье. Старую добрую переломку ИЖ-17.
— А ружье нам зачем? — тревожно спросил Трошкин. — Здесь есть медведи? Или волки?
— Медведи в тайге, — ответил Петрович, — а вот серые, бывает, попадаются. Но ты не волнуйся. Им много не надо. Если нападут, одного только утащат.
— Как — одного? — не понял шутки Трошкин. — А если это буду я?
Петрович протянул Илье фляжку:
— На вот, попробуй для храбрости.
— Что это? — Трошкин открутил пробку и понюхал. — Это не чай.
— Ясень пень, что не компот, кто же его в лес-то берет. Самогон это! Волки запах сивухи на дух не переносят. Хлебни, и тогда точно тебя не тронут.
Трошкин задержал дыхание, зажмурился и сделал несколько глотков. Закашлялся и захрипел. А Петрович громко ржал и хлопал его по спине:
— Ну теперь тебе хищники не страшны! За сто верст обходить будут!
— А можно и мне глоток? — попросил Погодин. — Для защиты от волков, так сказать.
Петрович протянул фляжку и ему, но я ее перехватил, закрутил пробку и сунул себе в наружный карман рюкзака:
— Так, граждане алкоголики, выпивать потом будете, не время сейчас.
— Так это ж от волков? — Погодин просяще смотрел на меня. — Они же сивуху не переносят.
Петрович стоял и хихикал, а я покачал головой:
— Погодин, ты офицер милиции, а в такие байки веришь! — я повернулся к Петровичу и грозно на него посмотрел. — А ты, старый сказочник, не спаивай мне пионеров! Они же верят фронтовику!
— Так что? — удивился чуть захмелевший Трошкин. — Я зря выпил? Но страх-то прошел…
— Да нет здесь никаких волков! — отрезал я. — Всё! По коням!..

* * *

Вот уже час мы брели по лесу. Столетние елки стиснули дорогу до узкой тропки. Лапник хлестал по лицу, а сухой травостой цеплял за ноги.
Впереди бодрой походкой шагал Петрович. Не по годам резво продирался через заросли. Мы, молодые, еле поспевали за ним. Особенно тяжко приходилось Погодину и Трошкину. Пыхтели, потели и сопели. Но не ныли. Молча шли упорно вперед.
Тропка петляла и норовила совсем исчезнуть, но всякий раз Петрович выуживал ее из чащи и не давал нам сбиться с пути. Нам он пояснил, что ребенок, скорее всего, тоже здесь пошел. Других тропинок нет. Напролом мальчик не проберется, на шоссе не вышел (а то бы его уже давно нашли), значит, заблудился и пошел в глубь леса. Судя по сломанным веточкам и свежим следам, спасатели здесь уже тоже были.
Вечерело. Закатное солнце разлило багрянец по макушкам деревьев. Судя по зареву, завтрашний день обещал быть погожим. Это радовало, значит, и ночь будет, как и прошлые две, не холодной. Я беспокоился за Олега. Надеюсь, он не замерз ночью. Мы вышли на поляну. Петрович остановился. Парни, воспользовавшись паузой, скинули рюкзаки и уселись на них.
Фронтовик огляделся:
— Так, ребятки, темнеет уже. Боюсь, в темноте пропустим что-то важное. Не можно дальше идти. Заночуем здесь, а с рассветом дальше пойдем.
“Скауты” одобрительно загудели, и только Быков, шмыгнув носом, решительно возразил:
— Так у нас же фонарики есть, можно еще пяток-другой километров пробежать…
— Фонарик пятнышком округу щупает, а мне обзор шире нужен. Без всей картины не ясно, куда идти. Тут тропинка совсем захирела. Мальчик мог в любую сторону податься. Вот утром и поищем его следы, чтобы, не дай бог, в другую сторону не уйти.
— Я согласен с Петровичем! — поспешил высказаться Трошкин. — Да и ноги уже гудят, и рюкзак этот такой неудобный. Все плечи натер.
— Это тело у тебя, Илюха, неудобное для подобных мероприятий, — усмехнулся Быков. — Тяжелее стула за всю жизнь поди ничего не поднимал.
— Так! — оборвал Петрович. — Отставить глумиться над боевыми товарищами. Мы команда, и писькомерство прекратить. Запомни, сынок, отряд силен ровно настолько, насколько могуч его самый слабый боец.
— Да я же пошутил, — стушевался Антон, — Я просто спорт пропагандирую, чтобы Илья в спортзал наконец решился пойти.
Разбили лагерь. Для брезентовой палатки пришлось заготовить кучу кольев. Я с грустью вспомнил удобные палатки-автоматы с “Алика”. Почти невесомые, и раскладываются одним взмахом руки.
Развели костер. Набрали в ручье воды и на рогатины повесили закопченный котелок. Петрович выпотрошил туда банку ГОСТ-овской тушенки и швырнул горсть макарон.
Нехитрая похлебка, напитавшись дымом костра, на вкус показалась божественна. После вскипятили чай. Петрович успел надрать по дороге каких-то травок, сыпанул их вместо заварки и вскрыл банку сгущенки.
Где-то заунывно заухал филин. Костер отбросил клочья тьмы по периметру лагеря. Та пыталась подобраться ближе, но новая порция дровишек оттеснила ее еще дальше.
Трошкин поежился:
— Как же ночью в лесу страшно. Я бы не смог один здесь. Как там Олежка?… Бедный.
— Не нагнетай, — сказал я. — И без того тошно. Я его хорошо знаю, — я не стал упоминать, что из прошлой жизни. — Есть в нем стержень. Выкарабкается…
Я задумался. Маленький мальчик увидел убийство матери. Не каждый такое выдержит и пронесет через года. Он пережил горе, но в будущем сломался. Я должен это исправить…
Я повернулся к фронтовику:
— Петрович, расскажи лучше нам что-нибудь веселое и интересное, а то ребята киснут. Ту историю, что мне рассказывал. Про то, как ты своего первого медведя убил.
— Это можно, — Петрович поплевал на самокрутку, пригладил газетный обрывок, придал одному концу форму мундштука и закурил.
— Слухайте, значит. Совсем я салагой был, годков десять от роду, прям как Олежке сейчас. И уж очень мне с батькой на охоту хотелось сходить. Деревня наша на берегу Енисея стояла. Места дикие и тайга на тыщу верст. Уговорил я все-таки батьку с собой меня взять. Он с мужиками на медведя пошел, жир добыть для местной знахарки. Пришли на место, встали лагерем. Утром охотники собрались на вылазку, а меня в лагере оставили, кашеварить. И строго-настрого запретили отходить. Я, конечно, возмущался. Как же так! Я же охотиться пришел, дескать, сам медведя хочу убить. Даже рогатку для таких дел смастерил из осины и велосипедной камеры. Посмеялись надо мной мужики и говорят, что, мол, с твоей рогатки и белку-то не убьешь, а медведя подавно. Отвязали собак и ушли, оставив со мной старого беззубого волкодава. Чтоб не скучно было. Обиделся я тогда на них. Как это? Я столько времени рогатку мастерил — и белку даже не смогу убить? Ну уж дудки! Побрел я, значит, искать рыжехвостых. Но так ни одну и не нашел. А медведя все-таки убил. Вернулись охотники в лагерь ни с чем. Злые, грязные, голодные. Тут я им и кричу, что, мол, медведя подстрелил. Посмеялись они, но я не унимался, кричал, вон там он, здоровенный, в кустах лежит. Недалеко совсем идти. Решили они сходить-таки, посмотреть, что же это за медведь? Я и повел их к тому месту. Вышли мы на полянку, а там туша лохматая лежит и не дышит. Мужики ружья повскидывали, подошли осторожно, потыкали. Ну точно — медведь! Матерый, здоровый и абсолютно мертвый. Все опешили, слова сказать не могут. Меня расспрашивают, как дело было. Я рассказал, что шел, значит, по лесу, вижу — на дереве медведь сидит, ветки ломает и не замечает ничего вокруг. Почти на самый верх залез, там, оказывается, пчёлы улей устроили. Он медком и лакомился. Ну я прицелился, выстрелил из рогатки и сбил его оттуда. А вы говорите, нельзя из рогатки медведя убить.
Ребята заохали, а Петрович, не поведя бровью, продолжил:
— Мужики почесали репу и дознание учинили. Стали, так сказать, реконструкцию событий составлять. Оказалось, что под тем деревом пень торчал. Верхушка расщеплена и острая, как пика. Может, молнией так обломало или ветром. Медведь упал прямо на него. Может, я его спугнул или пес мой, когда залаял. Или просто косолапый вниз сорвался от того, что ветка обломилась. Только приземлился он прямиком на тот самый кол и, как говорят в милицейском отчете, получил травмы, несовместимые с жизнью. А камешек мой, из рогатки пущенный, у него в шерсти нашли. Попал я в мишку все-таки. С тех пор меня на охоту всегда брали и даже ружьишко мелкашечное доверили. Вот такая история…
— Ну ничего себе! — восхищенно в голос выдохнули Погодин и Трошкин.
Я молча улыбался. Эту байку Петрович всегда по пьяни травил…

Глава 24

Утренний луч протиснулся сквозь дырку в брезенте палатки и щекотнул по глазам. Я сильнее зажмурился и перевернулся на другой бок, пытаясь прикинуться спящим, но больше уснуть не вышло. Хотя отдохнуть так и не получилось. Всю ночь Петрович и Быков соревновались, кто громче храпит. Поначалу лидировал Быков. Легкие у него помоложе и звук погромче. Но к утру Петрович разошелся и на финишной прямой вырвал победу. Такие звуки выдавал, что палатка тряслась.
Молния брезента расстегнулась, и в проеме показалась морда фронтовика:
— Подъем, тунеядцы! Я каши наварил. Бегом к ручью, умываться и завтракать!
Я растолкал друзей и первым вылез из палатки. По траве стелилась зябкая дымка. Солнце улыбалось, набирало силу и резало туман лучиками. Лес ожил трелями птиц. На костре шипел котелок с перловой кашей. Аппетитный запах коснулся ноздрей. Умеет же Петрович из нехитрых продуктов вкуснятину сварганить. Может, все дело в костре? Говорят, всякое блюдо на нем вкуснее, чем с плиты.
После завтрака быстренько свернули лагерь и двинули дальше. Петрович растянул нас цепью и отправил прочесывать территорию. Мы пробирались через заросли, высматривая хоть какие-то приметы, что Олег действительно где-то здесь. Так прошли с пару километров, но все тщетно. Я уже грешным делом подумал, что следы Олега мы окончательно потеряли, когда вдруг увидел в кустах оранжевую бумажку. Я нырнул в заросли и поднял ее. Это оказался фантик от конфеты «Кара-Кум». На песочном фоне пустыни почти черный верблюд.
— Сюда! — крикнул я. — Я кое-что нашел!
Наш поисковый отряд стянулся ко мне.
— Фантик, — скептически пожал плечами Быков. — Ну и что? Его мог оставить кто угодно.
— И много ты в глухом лесу фантиков находил? — я вертел в руках бумажку. — Рисунок еще не размок от дождей. Явно лежит здесь недавно.
— Дай-ка посмотрю, — протянул руку Трошкин. — Так это же «Кара-Кум»!
— И что? — спросил я.
— Как что? Это же любимые конфеты Олежки. Я даже сам ему такие покупал, когда он на фабрику к нам приходил. Раиса Робертовна… — он чуть замялся, вспомнив возлюбленную, — еще шипела на меня, мол, нельзя ему столько сладкого, а я тайком его угощал, не слушал ее. Олег прятал конфеты по карманам. Часто забывал даже, куда. Вот и нашел, наверное, такую заначку.
— Добрая новость, — Петрович задумчиво поскреб лысину. — Теперь мы точно знаем, что он здесь был. Стало быть, надо определиться, в какой стороне шукать будем. Есть добровольцы — окрестности осмотреть с высоты дерева? Вон та столетняя сосна самое то будет. Кто залезет и расскажет, что в округе делается?
— Я могу, — пожал плечами Быков.
— Осади, — замотал головой фронтовик. — У тебя жопа тяжелая и плечи громоздкие, несподручно будет карабкаться. Квелому проще. Пущай Илюха попробует. Худой, как куница, и пальцы длинные, цепкие, наверное.
— Я?… — Трошкин с тревогой задрал голову, осматривая могучую сосну. — А почему я?
— Но если бздишь, тогда Андрюха пусть лезет.
— Да ничо я не боюсь, — захорохорился Илья. — Я полезу.
Илья подошел к хвойному великану, уцепился за сук, с трудом подтянулся и взобрался на нижний ярус веток. Прижался к стволу и посмотрел вниз. Пока не высоко, но глаза его расширились.
— Ты как? — поинтересовался я. — Может, все-таки я полезу?
— Справлюсь, — подрагивающим голосом небрежно бросил Трошкин и стал осторожно подниматься.
Уж очень ему хотелось хоть как-то проявить себя в нашей компании. У него не было силы Быкова, опыта Петровича, моей хватки, и даже Погодину он уступал, так как у последнего было удостоверение. А у Трошкина никаких преимуществ. И вот появилась такая возможность выделиться.
Трошкин осторожно карабкался наверх. Ствол был густо утыкан толстыми ветками. Взбираться по ним не составляло особого труда. С каждым движением Илья обретал уверенность. Поглядывая вниз, даже стал улыбаться. Освоился. А ведь не удивлюсь, если он вообще в первый раз жизни лазал по деревьям.
Вот он уже почти на самой макушке. Ветра, к счастью, нет, но сосна покачивалась под тяжестью тела. Трошкин прижался к стволу и огляделся.
— Там река! — махнул рукой на юг.
— Это мы и без тебя знаем, — крикнул в ответ Петрович. — По карте до неё километров пять. Смотри поляны, костры или что-то необычное.
— На реке дым вижу!
— Точно дым? Не туман?
— Точно! Столбом идет… В той стороне.
— Люди там есть? Лодка?
— Не видно, берега заросшие.
— Ладно, слезай, проверим, что там за дым на реке.
Трошкин стал спускаться, и уверенности у него в этот раз поубавилось. Спускаться по дереву всегда сложнее, чем карабкаться вверх. Я видел, как подрагивают его плечи, как он сопит.
— Осторожно! — крикнул я. — Не торопись. Ты молодец. Справился…
Вот до земли осталась всего пара метров. Почти все. Илья повис на нижнем ярусе веток и торжествующе глянул на нас сверху:
— Это было не сложно!
Илья слишком расслабился и непредусмотрительно наступил на сухой сук. У сосен нижние ветки обычно сохнут и отмирают. Раздался треск, и Трошкин кулем полетел вниз. Приземлился на ноги, но тут же завалился на бок и стукнулся плечом.
— У-у-у! — завыл он. — Больно-то как!
Мы подбежали и осторожно помогли ему подняться.
— Рука! Черт! — стонал Илья.
— Скидай куртку! — скомандовал Петрович. — Где болит? Здесь?
— Ай! Не трогай! Да, здесь! Плечо!
— Похоже на перелом, — безрадостно заключил Петрович. — Что же ты, дурья башка, разве не знал, что на сухие сучья надежды нет. Только ветки с хвоинками тело держат и не ломаются.
— Да откуда ж я знал? Я же в первый раз по деревьям лазил!
Так я и знал. Рука у Трошкина опухла и налилась краснотой. Петрович соорудил ему из палок шину и подвесил руку на шею, подвязав ее шнурком из ботинка:
— Домой тебе надо, в больницу.
— Нет, я с вами пойду, — мотал головой Илья. — Ноги целы, рука поноет и пройдет.
— Петрович прав, — возразил я. — Вдруг у тебя смещение, осколки или другая холера. Тьфу-тьфу. В больницу надо. Придется тебе возвращаться, а мы дальше пойдем.
— Одному? Через лес?
— Да нет, конечно, Быков с тобой пойдет.
— Почему это я? — возмутился Антон. — Я с вами хочу мальчика искать.
— А больше некому, — пожал я плечами. — Петрович у нас за главного, и проводник, опять же, он. Погодин — единственный законный представитель власти.
— А на фига его удостоверение в лесу? — не унимался Тоха. — Пусть он Илюху и провожает.
— Нет, Антон, Погодин нам может пригодиться. Мало ли с чем придется столкнуться. Не обижайся. Тебе придется вернуться.
Я подошел к Антону и тихо проговорил, чтобы слышал только он:
— Тут такое дело, Тоха, Погодин и Трошкин, они же, как дети малые. Их вдвоем в лесу нельзя оставлять. А за тебя я спокоен. Доведешь нашего раненого без проблем. А если этих вдвоем отправить, уверен, что потом и их еще искать и спасать придется. Будь другом, отведи Илюху обратно, ладно?
— Лан… — смягчился Антон, напитавшись чувством собственной важности. — А как мы без машины-то? Когда из леса выйдем?
— Там поисковых отрядов сегодня много должно прибыть. На кого-нибудь всяко наткнетесь. До города вас докинут.
— Так, может, я его поисковикам сдам, а сам к вам вернусь?
— Нет, — замотал я головой. — Где ты нас искать будешь? Далеко уже уйдем. В городе встретимся.
— Вот, возьми, — Петрович протянул Антону компас. — Идите на север, когда выйдете на дорогу, возьмите чутка на запад.
— А как же вы без компаса?
— А он у меня в голове, — улыбнулся старик. — С фронта еще сидит.
Ба-бах! — раскаты взрыва прокатились над лесом. Ба-бах! Так громко, что мы вздрогнули. Звук доносился со стороны реки.
— Вот ироды! — Петрович поправил на плече ружье. — Браконьеры рыбу динамитом глушат…

* * *

Отправив Быкова и Трошкина назад, мы двинулись на звуки взрывов. Нашли звериную тропку, что вела к водопою, и через пару часов вышли к реке. Широкая, спокойная и богатая на омуты Уфимка, казалось, почти не текла и больше напоминала длиннющее озеро, чем реку.
Лес расступился, и мы вышли на песчаную косу. Жирные белые чайки с недовольным криком поднялись в воздух. Метрах в трехстах на конце отмели копошились трое. Рядом с ними носом в песок уткнулась лодка.
— Пошли, спросим про мальчика, — ткнул я в сторону браконьеров.
Завидев приближающихся людей, те забегали, двое из них схватились за ружья.
— Вот бесы! — процедил Петрович. — Они еще и зверьем, похоже, промышляют. Ничем не брезгуют.
— Может, ну их… — Погодин с тревогой вглядывался в фигуры с ружьями. — Уйдем, пока не поздно?
— Не ссы, Федя, — проговорил я. — Воевать мы с ними не собираемся. Расклад сил не в нашу пользу. Да и рисковать ни к чему — у нас другая задача. Так, поспрашиваем чуток.
Мы подошли ближе. Троица выглядела колоритно и больше напоминала зеков, чем рыбаков. Засученные рукава открывали синеву наколок. Морды изрезаны следами пороков и пьянства. Одеты в рыбацкие брезентухи и резиновые сапоги с высоким голенищем.
— Доброго здоровьица, люди добрые! — миролюбиво проговорил Петрович, хитро улыбаясь.
Браконьеры рассмотрели нас, выдохнули и опустили стволы. Два молодых парня и старик совершенно не походили на рыбнадзор и прочих представителей властей. Один из троицы, с почерневшей и загрубевшей, словно кирзовый сапог, мордой и седыми патлами (очевидно, главный у них), обнажил неполнозубый рот в улыбке:
— И вам не хворать, только с чего вы взяли, что мы добрые?
Среди его напарников прокатился смешок. Они уперли руки в бока, оторвавшись от работы. Возле них на песке расстелен кусок брезента, на который навалена куча жирных карпов, лещей и огромных щук. Браконьеры потрошили их, пересыпали солью и складывали в стоящую рядом деревянную бочку. Еще две бочки возвышались на корме длиннющей старой деревянной лодки, бока которой за долгие годы обросли слоями черного, как уголь, гудрона. Мотор у лодки громоздкий. На белом исцарапанном колпаке полуоблупившаяся надпись, в которой угадывалось слово “Вихрь”. Судя по размерам, лошадей в моторе немало.
— Не видели вы здесь мальчика? — не обращая внимания на зубоскальство, спросил я, играя в дипломата. — Пропал три дня назад в лесу. На вид десять лет.
— Может, видали, а может, и нет, — кирзомордый снова гаденько улыбнулся.
— Так расскажи, — сказал я как можно спокойнее, это далось мне с трудом, пришлось даже чуть задержать дыхание.
— Сейчас все денег стоит, — главарь хитро прищурился. — Что взамен?
— Кто же деньги-то собой в лес носит? — пробовал договориться я. — Спасибо вам скажем.
— Ну тогда до свидания, — седой отвернулся и сделавлвид, что занят чем-то очень важным. Перекладывал в лодке какие-то свертки. По очертаниям похоже на динамитные шашки. В СССР динамит уже давно не производили, но старые запасы из шахт еще гуляли по стране в незаконном обороте.
Я подошел ближе к тем, что стояли с ружьями, мигнув Петровичу. Попробую их разговорить. Закурить попрошу. А может, отвлечь и ружья выхватить? Одному в глаз, второму сразу в челюсть? Хотя нет. Опасно. Сразу с двумя такое не прокатит, эти не лыком шиты. Одного еще можно успеть вырубить, а второй пальнет с испугу. Нельзя рисковать, буду притворяться добреньким.
Но тут в разговор неожиданно влез Погодин. Он достал удостоверение и широким жестом махнул корками. Твою ж мать! Как не вовремя! Хорошо еще, что я Антоху с Трошкиным в город отправить успел… Уцелеют — а может, и про дым расскажут поисковикам.
— Милиция! Убрать ружья! Инспектор уголовного розыска старший лейтенант Погодин! Я задам вам несколько…
Но его не дослушали. С криком “атас, менты!” двое снова вскинули стволы, а кирзомордый оскалился и схватился за топор, выудив его со дна лодки.
Петрович среагировал быстро. Сдернул с плеча ружье так, что я и глазом не успел моргнуть. Наставил его на отморозков и крикнул:
— А ну, не дурите! А то пальну!
— Стреляй, дед! — главарь, поигрывая топором, шел прямо на него, лыбился щербинами зубов. — Только потом мои ребята всех положат. У тебя один патрон, один выстрел, а у них двустволки. Сечешь?
Те двое держали нас с Погодиным на мушке. Расклад явно не в нашу пользу. Черт! Рано Погодин влез, ребятки явно с законом не в ладах. Судя по татуировкам — из сидевших. Плюс динамит у них незаконный, а это уголовка.
Браконьер подошел вплотную к фронтовику и, схватившись за ствол его ружья, приставил дуло к своему лбу:
— Ну что дед, стреляй… Не тяни.
— Повезло тебе, выродок, — процедил Петрович, опуская ружье, — что не ППШ у меня. Я таких, как ты на фронте голыми руками…
Главарь выдернул у Петровича из рук ружье и плюнул ему под ноги:
— Прошло твое время, дед…
Потом он повернулся к своим:
— Свяжите их, мужики!
— Седой, — обратился к нему браконьер с мордой широкой, как чугунок. — Что делать с ними будем? Отпускать их никак нельзя. У нас же УДО. Загремим по полной…
— Без тебя, дебил, знаю! И не пали мою кликуху. Теперь точно пришить их придется. Ты будешь виноват в их смерти.
— А я что? Я не против… — оскалился мордатый.

Глава 25

Мы сидели и “загорали” на песочке со связанными за спиной руками. Отморозки спешно грузили рыбу, иногда косились на нас, о чем-то перешептываясь.
— Федя, — тихо проговорил я. — Как же ты не вовремя вылез…
— Я думал, они увидят, что я из милиции, и сразу сдадутся…
— Были бы мы в городе, так бы и произошло, но в глухом лесу свои законы.
— Как думаете? — в голосе Феди сквозила тревога. — Что они с нами сделают?
— А, хрен знает, что у них на уме, — ответил Петрович. — Недобро они на нас косятся. Явно пакость задумали, ироды.
— Они нас убьют?
— Скорее всего, — спокойно ответил фронтовик. — Прикопают в леске, и никто нас не найдет.
Погодин аж ойкнул, а я шикнул на Петровича:
— Ты что, старый балабол, жути нагоняешь. Федя и так трясется, ты еще со своими прогнозами лезешь!
— Это я вам свои соображения честно высказываю, чтобы мозгами прикинули, как выбираться нам. Веревки на руках пеньковые, их перетереть об камушек можно с острым краем. Шукайте, парни, в песке камешки подходящие.
Я немного поерзал по песку прямо сидя (ноги нам тоже связали), пошарил руками за спиной, но под пальцы попадались лишь каменюки с гладкими боками, обточенные за много лет водой и осадками.
— Нету таких камней! — Федя чуть не плакал. — Нужен другой план.
— Давай спиной ко мне, — предложил Петрович. — Только потихоньку. Попробуй растянуть мои узлы, а я твои подергаю. Только тихо, не мельтеши сильно, чтобы черти не увидели.
Погодин перекатился и оказался возле Петровича. Они прижались спинами, но браконьеры их поползновения сразу, конечно, засекли.
Бах! — прогремел выстрел, и картечь взрыхлила песок недалеко от нас. Федя аж подпрыгнул на месте и втянул голову в плечи. Петрович тихо ругнулся и отодвинулся от Погодина.
— Эй! Ментяра! — заорал главарь. — А ну отполз от деда. Пока я тебе башку не прострелил!
Погодин откатился подальше. В его глазах застыл ужас. Казалось, он вот-вот расплачется.
— Что делать будем, Андрюша? — спокойно спросил фронтовик. — Есть мысли?
— А что тут сделаешь, остается только ждать и надеяться, что не пришьют нас, а просто бросят на берегу связанными, — пожал я плечами.
— А если надежды не оправдаются?
— Все может быть… Статья им тяжкая светит. Нападение на сотрудника при исполнении, плюс повязали гражданских, незаконно свободы лишили. К тому же вооруженные и группой лиц, как говорится, по предварительному сговору. Тут вообще под расстрел попасть можно.
— Значит, терять им нечего, — вздохнул Петрович. — Пойдут до последнего…
— Получается, что так.
— Я-то пожил, мне вас, дураков молодых, жалко…
— Да не каркай, Петрович, раньше времени не хорони нас. Хотели бы убить, сразу бы пришили.
— И то верно, — оживился Петрович. — Посмотрим, что дальше будет…
Тем временем браконьеры закончили собирать хабар. Загрузили бочку с рыбой в лодку. Туда же поскидали пожитки: котелок, палатку, вещмешки, огромные ножи для рыбы, мешки с солью и прочую дребедень.
Седой взял двустволку и, поигрывая ею, вразвалочку подошел к нам. Остановился, презрительно прищурился, навел на дрожащего Погодина стволы:
— Ну что, граждане, прощеваться будем с вами! Кончину обещаю быструю и мертвую.
— Тебе это с рук не сойдет! — Погодин набрался смелости и попытался плеснуть в голос твердости. — Нас будут искать! Лучше отпусти, пока не поздно!
— Так кто ж вас в речке-то найдет? Уфимка мутная и глубокая. Омутов столько с налимами, они мертвечину вмиг сожрут.
Браконьер повернулся к нам с Петровичем и неожиданно предложил:
— Кто мента пристрелит, того отпущу, — он снял с плеча однозарядку фронтовика.
Старик презрительно плюнул в сторону Седого и прошипел какое-то проклятие, а у меня появился план:
— Точно отпустишь?
— Зуб даю, — оскалился Седой.
Судя по его щербинам во рту, не самое удачная гарантия. Федя удивленно на меня уставился. Но я умудрился незаметно ему подмигнуть, мол, не ссы, так надо. Петрович, тоже понял, что неспроста я повелся на такую дичь, и яро делал вид, что осуждает меня. Что-то пробурчал и даже матюгнулся в мой адрес, мол, предатель, трус и все такое…
— Развяжи, — кивнул я Седому. — И ружье дай…
Погодин издал странный всхлип, окончательно поверив в мои намерения.
— Самый хитрый, бл*ть?! — вскрикнул бандит. — Х*р тебе, а не развяжи! Вот ружье, — бандит прижал “ИЖ” к моей спине, так чтобы спусковая скоба очутилась у меня возле пальцев. — Я ствол наведу, а ты на крючок нажмешь. Готов?
Твою мать! Не прокатило.
— Что застыл, малахольный?! — скалился Седой. — Обмануть меня хотел? Жми на спуск, говорю, тварь! Все равно все подохнете, как псы безродные, а так шанс у тебя был.
Пока Седой разорялся, я вдруг услышал спиной чьи-то шаги. Оборачиваться не стал, так можно только привлечь внимание главаря. Шумел явно не браконьер, потому что один был с нами, а двое других копошились возле лодки, все у меня на виду. Завели мотор. Советский “Вихрь” задымил и затарахтел, совсем заглушив шаги.
Седой вдруг упал вперед и зарылся мордой в песок, кто-то явно придал ему сзади ускорения. Затем чья-то нога наступила ему на спину, а в затылок уперся ствол ружья.
Я поднял голову. Бородатый мужик в потертом и местами изодранном костюме охотника из брезента сжимал в руках “ТОЗ”.
Те двое, что копошились возле лодки, увидев это, схватились за ружья.
— Стойте, где стоите! — крикнул мужик и посильнее вдавил ствол в затылок Седого. — Иначе я ему башку разнесу!
Браконьеры замешкались, вскинули стволы, прицелились.
Чуя неладное, Седой смог повернуть в их сторону голову и тут же заорал:
— Не стрелять! Убрать пушки!
Он знал, что с большого расстояния картечью трудно человека наповал свалить. А вот незнакомец, что свалил его на песок, судя по решительному настрою, не шутил. Одно неосторожное движение, палец его дернется, и тогда хана его черепушке.
— Вот и правильно, — сказал бородач. — Ты, стало быть, у них старший. Это хорошо. Скажи им, чтобы убирались подобру-поздорову. Иначе у кого-то сегодня будет в голове дыра. Говори! Ну!..
— Уходите! — крикнул поверженный главарь, отплевываясь от песка. — Садитесь на лодку и уходите, чтоб вас!
Уговаривать браконьеров долго не пришлось. Завидев, что дело пахнет керосином, они быстренько запрыгнули в лодку и дали газу. Через пару минут рев мотора уже стих за поворотом реки.
Бородач снял с пояса нож с широким клинком и швырнул его мне:
— Сможешь путы себе разрезать?
— Справлюсь! — кивнул я и бочком придвинулся к приземлившемуся на речной песок ножу.
Схватил его за рукоять и стал пилить веревку. Лезвие оказалось острее бритвы. Пенька быстро сдалась. После чего я освободил Петровича и Погодина.
— Вяжи его, — кивнул на бандита бородач и отступил назад, чуть в сторону, продолжая держать его на прицеле. — Если дернется, пальну.
Я снял с Седого ремень и, сделав самозатягивающуюся петлю, стянул ему кисти, перекрестив их за спиной.
Поднял бандита:
— Кто твои дружки? Куда они ушли?
Вместо ответа Седой скривился и что-то прошипел, мол, не дождешься, фраер.
— Ладно, с нами пойдешь. На статью тяжкую ты себе уже наработал.
Погодин подбежал и обшарил карманы браконьера. Выудил оттуда свою ксиву и, счастливый, раскрыл ее, будто проверяя, его она или нет.
— Спасибо вам, — я повернулся к Бородачу и протянул руку. — Вовремя вы появились. Меня Андрей зовут, это Петрович и Федор.
— Аким, — протянул заскорузлую ладонь охотник, — наконец я этих шакалов нашел. Всю рыбу в округе переглушили. И главное, сами-то столько они не заберут. А рыба на следующий день мрет и всплывает.
— А что, Аким, — спросил Петрович, разглядывая немного странный, больше похожий на лохмотья наряд бородача. — Промышляешь охотой здесь?
— Промысел — это за деньги, а меня зверье кормит. Живу я здесь.
— Где — здесь? — не понял я. — В лесу, что ли?
Я рассмотрел нашего спасителя. Коренастый мужик с лохматой головой. Возраст трудно определить, когда вместо волос пакля, и борода, как у Карабаса.
— Уже пять лет, — кивнул Аким. — Все лучше, чем в муравейнике бетонном. Как ушел из города, ни разу не пожалел…
— Вот это молодец! — восхищенно крякнул Петрович. — Я бы тоже в леса рванул. Да бабка не пускает! Куда ж я ее брошу? Кто борщ мне варить будет?
— Скажите, вы мальчика здесь не видели? — спросил я. — Десятилетнего…
— Давай на ты, — предложил Аким. — Мы же в лесу, а не на приеме у королевы Англии. Кстати, как она там? Жива? Возраст уже.
— Жива, жива, — кивнул я, а про себя подумал, что шестой десяток для Елизаветы Второй совсем не возраст, в моем времени ей уже почти сотка стукнула. — Так что с мальчиком? Не видел?
— А вы кто ему будете? — Аким с подозрением осмотрел нас.
— Так ты его видел?! Где? Рассказывай!
— Сначала на вопрос ответьте, — прищурился отшельник.
— Из милиции мы, — Погодин ткнул удостоверением в бородатую морду. — Говорите, гражданин, где мальчик!
— Точно из милиции?
— Ты же видишь, документ есть, — сказал я, теряя терпение. — Что еще надо?
Череда нежданных событий ложилась какой-то бесконечной лентой, как будто найти маленького испуганного мальчика было так же сложно, как добраться до горизонта.
— А я знаю, что ли, как выглядит это самое удостоверение!
— Послушай, Аким, — спокойно продолжил я. — Мы ищем Олега, с ним беда приключилась, преступник мать его убил, а самого в лес вывез и бросил. Если что-то знаешь, скажи…
— Да у меня он, в избушке.
— У тебя?! — я не верил своим ушам. — Едрит твою бороду! Что же ты молчал?! Зачем нас мурыжил? Как он? Жив-здоров?
— Должен был убедиться, что люди вы порядочные, а не из тех, кто мальчонку в лес вывез. Он мне про это рассказал. И про мать тоже. Правда, я не сразу его понял. Нашли убийцу хоть?
— Нашли, нашли, в кутузке сидит, сознался во всем. А почему ты в Новоульяновск Олега не отвез? Почему у себя держишь? Весь город на ушах стоит, а ты так спокойно об этом рассказываешь.
— Нельзя мне в город, и ему нельзя. Пока…
— Это почему?… — нахмурился я.
Никак не мог понять, к чему клонит загадочный отшельник.
— Захворал он, простыл. Промерз по лесам бродить. Второй день в лежку. Температура под сорок, боюсь, как бы не пневмония.
— Черт, что делать? — я обхватил голову руками. — Как его из леса в таком состоянии вытащить? Ему в больницу надо срочно. Антибиотики нужны! Далеко до избушки?
— Да пару верст вниз по реке, — сказал Аким.
— А лодка у тебя есть? Может, на лодке вывезем?
— Нельзя, — покачал головой Аким. — Лодка есть, мотора нет. На веслах еще дольше, чем по лесу, получится. Первое поселение только через день пути вниз по реке. И то, там ни больницы, ни фельдшера и в помине нет. Я туда, бывает, наведываюсь шкурки обменять на патроны и соль.
— На вертолете можно вывезти! — предложил Погодин. — У пожарных МИ-8 есть.
— Точно! Уже есть! — одобрительно закивал я (сам до такого не догадался, смирился с тем, что МЧС еще не существует). — Так… План такой. Дуйте с Петровичем назад. Завтра будете возле “Москвича”. Может, раньше, если на спасателей нарветесь. У них УАЗы, тогда быстрее из леса выберетесь. Вот, эту косу я отметил на карте. Пускай начальство с пожарными договаривается насчет вертолета. Завтра вечером я сюда приду. Надеюсь, вертолет будет на косе.
— А с этим что делать? — спросил Петрович, ткнув стволом в связанного Седого.
— Мешаться он будет нам, если с вами отправить, то замедлит, — задумчиво проговорил я и незаметно подмигнул друзьям. — Предлагаю пристрелить и в леске прикопать. Кто за?
Я поднял руку.
— Э-э! Мужики! Вы что творите?! — завопил Седой. — Не слушайте его, меня под суд надо! Ты же мент? — уставился он на Погодина, ища поддержки. — Ты допустишь, чтобы меня шлепнули?
— Андрюха, — Федя повернулся ко мне. — Этот выродок прав. Я милиционер и не могу допустить убийство. Поэтому давай без меня. Дождись, когда мы с Петровичем уйдем, а там уже и стреляй. Только кровь на песке не забудь присыпать. А лучше не здесь. В лес подальше его отведи…
И так он серьезно это говорил, что у меня самого аж зубы свело. Ты, мол, из моей жизни и смерти аттракцион устроил, и я тебя жалеть не буду. Ну и Федя!
— Э! Мужики! — взвыл браконьер. — Да вы чего?! Да я все скажу! И про подельников, и про золотишко, что мы у старателей отжали. Только не убивайте. Да вы столько висяков раскроете, места под медали на груди не будет! Все скажу! Только не стреляйте!
— А вот это другой разговор, — улыбнулся я. — Но смотри, обманешь, патрона для тебя мне не жалко. С нами пока пойдешь.
Я повернулся к отшельнику:
— Аким, есть у тебя сарай или погреб, куда этого хмыря определить? А то и правда пристрелить придется.
Аким молчал, будто раздумывая, а задержанный с надеждой смотрел на него и ждал вердикта.
— Найдем, — хитро прищурился Аким. — Если про золотишко расскажет, пусть живет пока…

* * *

Петрович и Погодин ушли за помощью. Я, вооружившись трофейной двустволкой, вел Седого к избушке отшельника. Аким шагал впереди, показывая дорогу.
Бандиту со связанными за спиной руками приходилось туго. Ветки хлестали его по морде. Он постоянно пригибался, замедляя шаг, но, получив тычок в спину стволом, вынужден был поспевать за Акимом.
Тропка петляла и ныряла под раскидистыми соснами, иногда на пути вставал пожелтевший березняк.
Воздух прозрачный и чистый. Мне даже самому захотелось стать отшельником. Но неспроста Аким тут прячется. Видно, что людям не доверяет. Парочка скелетов в его шкафу точно живут. Мне-то все равно. Самое главное, что он Олега спас и нас выручил. А если у него проблемы с законом, то это проблемы закона. Надо, конечно, будет поспрашивать его. Может, поделится…
Замшелые ели раздвинули лапы, открывая поляну. Бревенчатая избушка, наполовину вросшая в землю, смотрела на нас единственным оконцем. Из почерневшей трубы, торчавшей из дощатой крыши, струился дымок.
— Этого в погреб, — скомандовал Аким и указал на ветхий навес, под которым угадывался деревянный люк.
— А не замерзнет? — спросил я.
— Я ему фуфайку старую скину и валенки. Жить захочет — выживет. Извиняй, Андрей, других апартаментов для бандюков у меня нету.
— Погреб так погреб, — кивнул я. — Слышь, Седой? Как у тебя со здоровьем? В погребе пересидишь ночку? Не околеешь? А то, может, лучше сразу тебя того… Чтоб не мучился…
— Да здоровье, как у быка! — поспешил заверить браконьер. — В погребе посижу, только фуфайку дайте…
Мы спустили его в “подземелье”, и я сразу побежал к избушке. Распахнул дверь. Тусклое оконце отбрасывало рассеянный свет на нехитрую обстановку единственной комнаты. На дощатых нарах, застеленных шкурой, спал Олег. Я подскочил и сел на край лежанки. Потрогал лоб. Чуть мокрый, но все еще горячий. Это хорошо, что потеет. Значит, температура спадает. В дверях появился Аким:
— Травками его отпаивал. Не ест ничего, только отвары пьет. Надеюсь, вы все верно сказали и вертолет завтра будет.
— Конечно, будет! Весь город на ушах стоит. Из Москвы прокурорских прислали. Так что вертолет — вопрос времени. Только бы Петрович с Погодиным быстро дошли. Только бы успели…
— Погодин — это милиционер который?
— Да.
— А ты кто? Не милиционер?
— А я, можно сказать, дружинник…
— Странно, — Аким пригладил косматую бороду. — Ты на милиционера больше похож, чем Погодин.
— А ты тоже не похож на дремучего отшельника. Чем раньше занимался?
— Я вообще-то директором опытно-механического завода был.
— Ого, а как в отшельники подался?
— Долгая история.
— Так я и не тороплюсь.
Я прижался спиной к стене. Усталость накатывала волной, но адреналин пока что не давал ей ходу. Я усмехнулся, чувствуя внутри эту борьбу.
— Сейчас на стол накрою, расскажу. Голодный?
— Конечно…
Аким снял с печки чугунок и поставил на кособокий стол, сбитый из грубых досок. Я, наконец, осмотрелся. В домишке убранство аскета: кроме кровати и стола, пара самодельных березовых табуретов, скамья вдоль стены. Полки с посудой и прочей утварью. В углу рукомойник, под ним ведро. Вместо шкафа — гвозди в стене, на которых развешана одежда и шкуры.
Отшельник разложил на металлические тарелки дымящееся мясо:
— Пробуй, сегодня еще зайчик прыгал. Но хлеба, извиняй, нету. Мясо и рыба, вот вся моя еда.
Я взял алюминиевую ложку и отщипнул кусок зайчатины. Запах такой, что чуть слюной не подавился. На вкус оказалось еще лучше. Мясо хорошо протушилось и таяло во рту.
— М-м-м… Вкуснотища, — пробубнил я с набитым ртом. — Только соли чуть не хватает.
— Кончилась соль. В поселок рыбацкий надо наведаться. Вот не успел. Мальчика нашел. А ты все-таки кто ему будешь? Не просто дружинник-помощник потеряшку пошел искать. Я же видел, как ты в избушку заскочил, будто сына нашел. И как лоб его гладил. Не гладят так дружинники.
— Долгая история, — улыбнулся я.
— Так и я тоже не тороплюсь. Пять лет, как не тороплюсь…
— Ты первый. Расскажи про себя.
Как будто, разговаривая с Акимом, я отодвинул тот момент, когда маленький Олег откроет глаза и посмотрит на меня.
— Вижу, парень ты хороший. Так и быть. Расскажу тебе свою историю. Столько лет в себе ее держу.

Глава 26

— Завод мой в подмосковье маслобойные машины выпускал, — начал свой рассказ Аким. — Лопасти у таких машин, что масло взбивают, мы стали делать из нового экспериментального полимера. Изготавливали их в форме буквы “Г”. Такая конструкция, по нашим расчетам, самая оптимальная была, мои инженеры опытным путем доказали. Сам понимаешь, что лопасть на оси не одна, четыре штуки крепить надо напротив друг друга. И так расположить их нужно, чтобы противоположные были развернуты друг к другу на сто восемьдесят градусов.
Он попытался изобразить это руками, расставив кисти, как две те самые лопасти.
— Тогда маслобойка молотит на полную. Выпустили мы партию таких моделей для молокозаводов, разошлась она, как горячие пирожки. Понятно, стали готовить вторую серию, и тут приходят к нам люди из серого здания. И дотошно начинают проверять техрегламент на машины. Обыски в кабинете инженеров учинили. Меня вообще под арест взяли за пропаганду нацистской символики.
— Как это? — не понял я. — В чем пропаганда-то?
— Лопасти маслобойки в поперечном сечении аккурат, как свастика фашистская получаются. То есть, в собранном виде, под углом. Усмотрели товарищи бдящие в этом агитацию за нацистский режим и подрыв Советской власти. Во как в жизни бывает.
— Бред какой-то…
Аким устало покачал головой. Дело было давнее, а все-таки всё ещё саднило у него в душе.
— Кому бред, а кому срок. Стали разбираться. Комиссию создали. Из НИИ пищевой промышленности профессуру прислали. Испытания провели, и так лопасти ставили, и так, и прямые делали. Но наша ”маслобойка-фашистка” по скорости взибвки продукта всех уделала. Как ни старались — не смогли переплюнуть свастику. Пришлось им признать технологию, но взыскания мне и инженерам влепили и выпуск серии запретили. Дескать, дорабатывайте конструкцию, чтобы без свастики советское масло делать можно было. А как ее доработать, если все уже придумано? Нельзя изобрести второй раз колесо, чтобы еще круглее было. Посмотрел я на все это, и противно вдруг стало. Уволился с завода и в лес рванул, отдохнуть, порыбачить. Любил по молодости с палаткой бродить, а в последнее время недосуг было. Только отдых мой затянулся. Понравилось мне здесь, так и прижился.
— Н-да… Иногда страну Советов не понять… Специалистов у нас не ценят.
— Что нового хоть в Союзе деется? — Аким как бы смахнул с себя пелену воспоминаний, заинтересованно поднял брови — не дежурный вопрос. — Я же людей только раз в три месяца вижу, и то рыбаков дремучих, когда в поселок их наведываюсь.
Я задумчиво поскреб затылок:
— Пока все мирно и спокойно, но мир помаленьку готовится сойти с ума. Солженицына гражданства лишили и в ФРГ выслали. В прошлом году теракт первый в Москве произошел. Националисты бомбы в метро взорвали. В Афганистане государственный переворот случился в апреле. Чую, скоро наши войска туда введут. Бомбу нейтронную у нас разработали, в ноябре испытания. В общем, дальше жить будет веселее.
— А из хороших новостей есть что-нибудь?
— Четыре года назад БАМ строить начали, самая большая железная дорога в мире будет, конституцию в прошлом году приняли, “КаМАЗ” и “Ниву” стали выпускать — это автомобили новые, вечные будут. Олимпиада в Москве планируется в восьмидесятом. Сейчас там стройка развернулась — прямо глобальная.
— Ну дай бог, чтобы Союз здравствовал. Я же на него зла не держу. Потому он и вечный, что все по струнке ходят.
— Ничего вечного не бывает, — улыбнулся я.
Сбоку я услышал шевеление.
— Дядя Андрей! — Олег сел на лежанку и хлопал на меня глазенками. — Это ты? Ты меня нашел!
— Привет, мужик! — я встал из-за стола и сел на кровать рядом с мальчиком. — Ну и переполошил ты народ! Как себя чувствуешь?
— Дядька тот, что к мамке захаживал, убил ее, а меня меня в лес отвез, — Олег насупился и часто заморгал. Его глаза заблестели.
Ему было очень важно сразу мне это сообщить — но проще-то от этого не становилось.
Я обнял его:
— Все позади, мы поймали его. Теперь он больше никому не причинит вреда. Скоро прилетит вертолет, и я увезу тебя… — хотел сказать, домой, но язык не повернулся, нет больше у него дома. — К бабушке. Будешь теперь с ней жить. Уверен, что она уже ждет тебя…
— Не хочу к бабушке! — неожиданно встрепенулся Олег. — Лучше сразу в детдом!
— Ты что такое говоришь? Она же родной человек…
— Не любит она меня, дядя Андрей. Я когда у нее гостил, она всегда меня детским домом попрекала. Говорила, если буду баловаться, отдаст меня туда. Не хочу к бабушке. У нее одни санатории на уме. По несколько раз в год туда ездит, и наряды для этого специально покупает. А меня не замечает будто… Даже когда рядом…
— Ладно, Олег, ты парень взрослый, не хочешь к бабушке, значит, будем думать…
— На самом деле и в детский дом я не очень хочу, — тихо проговорил мальчик. На щеках его алел болезненный румянец.
— Договорились, — я потрепал его по плечу. — Никаких детских домов. Если что, можешь у меня пожить. Пока новый дом тебе не найдем.
— Правда?
— Конечно.
— И вертолет за мной прилетит? За нами?
— Точно.
— Спасибо, дядя Андрей! — Олег прижался ко мне.

* * *

На следующий день ближе к вечеру я услышал частый стрекот лопастей вертолета. Я выскочил из избушки и задрал голову. В синеве плыло красное пятнышко пожарной вертушки.
Фух!.. У Погодина и Петровича все получилось.
— Присмотри за Олегом, я встречу гостей! — крикнул я Акиму, схватил двустволку и кинулся в сторону косы.
Тропа была натоптана, и я перешел на легкий бег. Минут через двадцать был на месте.
Кусты расступились, обнажая косу. На искрящемся, почти белом, словно на пляже Анапы, песке возвышался неуклюжий с виду МИ-8 красного цвета с грустно опущенными лопастями. Возле него толпился народ.
Я подбежал к машине. Навстречу уже спешил Погодин, за ним торопился Горохов собственной персоной. Москвич решил лично поучаствовать в спасении мальчика. Из вертолета двое крепких мужиков в белых халатах вытащили носилки.
— Андрюха! — Погодин подскочил ко мне и с нескрываемой гордостью тряс мою руку. — Ты нашел Олега? А я вертолет пригнал…
— Вижу, — улыбнулся я и похлопал друга по плечу. — Как Быков и Трошкин? Дошли?
— Дошли, конечно! Что им будет? Трошкин с гипсом ходит, а Быков порывался с нами лететь, но его не взяли. Места и так нет. Зато меня теперь все начальство в лицо знает, за руку со мной здоровается. Мои коллеги в шоке. Показал я им, кто такой Федька-писарь!
— Здравствуйте, Андрей Григорьевич! — подоспевший Горохов протянул мне руку. За его спиной стояли два опера с Петровки (приданные силы для транспортировки браконьера). — Вы меня по-прежнему продолжаете удивлять. Как вы нашли мальчика? В такой глуши…
— Здравствуйте, Никита Егорович, — я пожал в ответ его сухую жесткую, как неструганная доска ладонь. — Нашли — это громко сказано. Скорее, нам повезло. Наткнулись на одного хорошего человека, который мальчика приютил.
— Ага, — хитро прищурился следователь. — и попутно еще группу браконьеров повязали.
— К сожалению, только одного из них, но остальных тоже найдем, задержанный сообщил их данные. Ранее судимые, проживают в поселке Загорск, вниз по реке километров тридцать, но тут нам тоже Аким помог.
— Что за Робин Гуд такой — этот ваш Аким? Уже хочу поскорее сам на него посмотреть…
Я попытался максимально снять с себя заслуги в успехе поиска Олега. Не хватало мне еще попасть под прицел Горохова. А там, глядишь, слава и до старого друга Черненко докатится. Только-только конторские от меня отцепились, и я вздохнул спокойно. Хотя, возможно, это иллюзия. Усыпить бдительность, а потом ударить из-за угла, тактика тоже хорошая. В том, что я не шпион, Черненко уже наверняка убедился. Шпионы преступников не ловят и мальчиков пропавших не ищут. Ни к чему им так светиться.
Я показал дорогу к избушке отшельника. Мы забрали Олега и Седого. Ремень на его запястьях сменили на наручники. Я отдал операм бумажку с “предварительными показаниями” Седого. Записал все вчера: “где, с кем, когда и почему”, чтобы он потом не спрыгнул со своих обещаний.
Седой попытался включить заднюю, вещал, что его заставили себя оговорить, что банда во главе с ментом вообще казнить его пыталась и после в леске труп прикопать, но он чудом выжил. Так как взял на себя все, что можно, и лишь в убийстве Кеннеди не сознался.
Но в такой бред никто не поверил, а опера ему еще отвесили (незаметненько для Горохова) пару зуботычин, чтобы лишний раз не наговаривал на честных ментов. После чего браконьер успокоился и молчал в тряпочку. Лишь зыркал исподлобья на нас с Погодиным в бессильной злобе.

* * *

Прошла неделя, Олег все-таки словил пневмонию и лежал в стационаре. Я навещал его каждый день. Болезнь протекала без осложнений, и меня даже пускали к нему в палату. Я приносил ему “Кара-кум” и апельсины. Читал ему его любимую сказку про злодея Урфина Джюса и его нерасторопных дуболомов.
Акима за спасение мальчика хотели представить к награде, но тот отказался. Не стал даже называть свою фамилию, а без анкетных данных представление на награду никак не состряпать. Двое ушлых журналистов, используя где-то раздобытую карту, на которой я делал пометки, пытались добраться до него и взять интервью (весть о лесном отшельнике, спасшем мальчика, уже успела разнестись по области — уж больно красочна была), но вернулись ни с чем. Сказали, что избушка заброшена. На то он и отшельник, чтобы жить обособленно. Наверное, не выдержал внимания и ушел еще глубже в леса.
Трошкин сидел на больничном и часто от нечего делать доставал меня телефонными звонками. Спускался из дома к таксофону и тратил медные двушки на болтовню. Каждый вечер я терпеливо выслушивал его рассказы о том, как он бесстрашно залез на самое высокое во всем лесу дерево и упал с самой макушки да чуть не разбился. На мои заверения, что я там тоже был и мед-пиво пил, лишь отмахивался и повторял свой рассказ каждый раз с новыми подробностями. Вдруг я чего-то не заметил и упустил.
Несмотря на раскрытое убийство Зверевой, Горохов и Ожегова остались в Новоульяновске и взялись за убийства трех других девушек (Роговой, Соболевой и Красицкой) — думаю, вообще-то именно из-за серии они и приехали. Дела по ним объединили в одно, и властям пришлось признать наличие в тихом советском городке настоящего серийного убийцы. Маньяка молва тут же окрестила Новоульяновским душителем. С тех пор вечерний город опустел. Женщины старались больше не ходить в темноте поодиночке.
В первый же рабочий день после спасения Олега Паутов вызвал меня к себе в кабинет. Он был уже в курсе всех произошедших событий, но разговор начал не об этом:
— Садись, Андрей, сейчас мне Горохов звонил. Про тебя все расспрашивал.
Я поморщился. Опять под меня копает? Уже же ясно, что я никак не могу быть душителем, маньяки других убийц не ловят. Но я понял, что ошибся, когда Паутов продолжил:
— Спрашивал, как ты по работе вообще, какие навыки, сильные стороны, как в милицию попал, чем живешь и дышишь.
— А вы что ответили?
— Правду. Что в работе рвение и талант у тебя открылся. Но ты не зазнавайся. Талант без трудолюбия — пустой звук. Хотя тунеядцем ты никогда не был, но многие на моем веку по наклонной пошли, когда поняли, что взлетели — и не удержались.
— Я не такой.
— Знаю, поэтому в открытую тебе это и говорю.
— А зачем он интересовался мной?
— А вот это Горохов тебе сам расскажет, сходи к нему. Ждет тебя прямо сейчас в восьмом кабинете.
— Да знаю, где он заседает. Разрешите идти?
— Иди, потом расскажешь.
Я вышел от Паутова и прямиком направился к следователю. Вот и знакомый кабинет. Постучался и приоткрыл дверь:
— Разрешите?
Следователь стоял возле распахнутого окна и курил. Он был один.
— Входите, товарищ Петров, присаживайтесь.
Все-таки недоброе предчувствие меня не покидало. Сесть предложил — значит, это надолго. Но психологини при нем нет, вроде не допрос собрался учинять. И улыбается так, без яда, настроен дружелюбно. Похоже, что будет совета или помощи просить.
Я почти угадал.
— Мое руководство в Москве, — начал разговор Горохов, не прекращая пускать клубы дыма из незнакомой на вид сигареты (похожа на заграничное курево), — с МВД СССР издало совместный приказ о создании специальной следственной оперативной группы в Новоульяновске для работы над делами душителя. До этого мы были прикомандированы для оказания практической помощи, так сказать. Теперь дело обрело новый поворот. Прокуратура признала наличие в Новоульяновске серийного убийцы, в связи с чем следственная группа будет работать здесь на постоянной основе под моим непосредственным руководством. Все формальности уже утрясены, и соответствующий приказ спущен в областное и городское управления милиции. Мне поручено набрать в состав группы наиболее опытных и перспективных сотрудников. После получения их согласия, сотрудники поступят в мое распоряжение до особого указания. Я хочу, чтобы ты работал с нами.
— Не буду кривить душой, Никита Егорович, мне бы этого хотелось, но ведь я по должности простой слесарь, прикомандированный к кримотделу.
— Ты думаешь, что я не учел этот вопрос? Официально будешь прикреплен к моей группе в качестве техника-фотографа. Но сам понимаешь, пока мы не нашли преступника, фотографировать нечего. Будешь тянуть лямку наравне со всеми по мере своих возможностей и в соответствии с профессиональной квалификацией. Выдадим тебе временное удостоверение помощника следователя Генеральной прокуратуры.
— А разве такая должность бывает?
— Будет, — улыбнулся Горохов. — Ну так что? Согласен?
— Конечно, — не задумываясь, ответил я, а про себя подумал: “Ни хрена-се… Был слесарем, а стану представителем Гепрокуратуры. Карьера прет…”
Потом поразмыслив, добавил:
— А можно просьбу, Никита Егорович?
— Ну.
— Включите в свою группу еще одного человека. Инспектора уголовного розыска Погодина. Это он со мной мальчика искал и Степанова задерживал.
Неплохо мы с Погодиным сработались, почему бы не стать напарниками, так сказать, более официально?
— Знаю, — кивнул следователь. — Я не против, посмотрю его личное дело…

* * *

Меня и Погодина включили в следственно-оперативную группу. Теперь все служебные поручения я получал от своего нового начальника. Кабинетов на всех не хватало, и было решено, что дислоцироваться я буду по-прежнему в кримотделе.
Витя сфотал меня на новое удостоверение. Рожа получилась грозная. Короткая стрижка (привычка коротко стричься осталась у меня еще с прошлой жизни, не любил я модные сейчас, в семидесятые, патлы), угловатый подбородок, пронзительные глаза. Все это делало меня визуально лет на пять старше моего календарного возраста — настоящий прокурорский. Я отдал фотки Горохову, тот сказал, что удостоверение пришлют недели через две.
А пока я участвовал в новой разработке москвича. Горохов предложил ловить душителя на живца. В парках, на Набережной и в других малолюдных местах, заросших деревьями, ходили одинокие девушки — сотрудницы милиции, переодетые в гражданских. За ними хвостиком тянулись опера, наряженные в простых быдловатых работяг. Для пущей конспирации они брали в парк с собой даже бидон пива. Сидели на лавках, плевали под ноги и мусорили шелухой воблы.
Но такие ухищрения не приносили плодов. К девушкам никто не приставал, иногда подходили знакомиться подвыпившие мачо в вытянутых на коленях трико и стоптанных туфлях, что сидели стайками на лавочках и глушили пиво. Девчонки таким давали от ворот поворот, и те безобидно испарялись.
В один из таких вечеров я тоже попал “в группу прикрытия”. Я должен был работать в паре с опером в том самом парке, где убили Зину. На инструктаже напросился с Погодиным. Тот тоже был рад напарнику. Прикрывать мы должны были Соньку из нашей УВД-шной столовки. Девушек в милиции работало в те времена очень мало: в штабе, в кадрах и немного в следствии. Вот и приходилось привлекать вольнонаемных.
Сонька вертихвостка та еще была. Рыжая и ослепительная, как солнце после восхода в погожий день. Талия, как у осы, а грудь и попа, как у Дженифер Лопес. Мужики липли к ней, как пчелы на нектар. Та этим и пользовалась. Бывало улыбнется кому в ответ, а тот уже себе и надумает лишнего, и с женой разводится мысленно, и считает, сколько алиментов будет платить. А Сонька сходит с ним пару раз в ресторан, презентик примет в виде браслетика или часиков — и до свиданья, “Вася”. Потому как следующий ухажер на горизонте уже нарисовался. Более интересный в плане зарплаты и звания.
И вот теперь эта самая Сонька (сама, кстати вызвалась добровольцем), виляла тугими бедрами, утянутыми в бежевую кримпленовую мини-юбку, цокала каблучками по безлюдной аллейке ночного парка. Погодин завороженно смотрел ей вслед, не отрывая взгляда от магического переката ягодиц. Действовали они на него, как дудка факира на кобру.
— Куда разогнался? — одернул я его за рукав. — Всех маньяков распугаешь… Осади чуток, отстать надо от объекта.
— Ага, — тряхнул головой Погодин, будто сбрасывая наваждение. — Засмотрелся. Красота-то какая.
— Ты для такой красоты ни зарплатой, ни званием не вышел, — улыбнулся я. — Жди, пока станешь хотя бы майором.
— Ты думаешь, это все правда?
— Что?
— Что про нее говорят? Что с мужиками за подарочки путается?
— Не знаю, мне пофиг, вот плов она готовит отменно. Это точно знаю. В столовке только ей доверяют его варганить.
— Пошли скорее, а то потеряли Соньку из виду.
Мы ускорили шаг.
— Блин! — Вертел головой Погодин. — Да где она? Как сквозь землю провалилась.
По спине пробежал неприятный холодок. Пока мы болтали с Погодиным, рыжая звезда растворилась в темноте.
— Так! — скомандовал я. — Ты давай в ту сторону дуй, а я по аллее дальше пробегусь.
Только я успел договорить, как из зарослей раздался женский крик. Всего на секунду, а потом утонул и заглох, будто рот зажала чья-то сильная рука.
— Твою мать! — крикнул я. — Туда! Скорее!

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА